6

ЛЮБОВЬ

Это обычный мужчина. За исключением того, что он проходит мимо Видящих, совершенно не замечая, как они пытаются остановить его. Он не обращает внимания на снег и на лежащего на земле начальника СМАКа. Игнорирует Толика, перегородившего ему путь и дергающего его за рукав пуховика.

— Любимый, это же я! Вспомни, я твоя Клава. Боренька, ну же, приди в себя! — кричит Клава.

Мужчина отмахивается от Толика, подходит к ней вплотную, хватает за шею и приподнимает одной рукой над землёй. Клава сжимает его запястья, по её щекам текут слёзы.

— Я как никогда в себе, — отвечает ей мужчина, в котором я узнаю друга Толика.

Его помощник и коллега — Борис вроде бы. Анестезиолог. Его глаза заволакивает тьма, а ладони без перчаток чернеют. И Клава уже просто хрипит от страха и нехватки воздуха.

Их обоих окутывает снежный вихрь, словно коконом заметает ненастье, но Толя втискивается внутрь и вырывает Клавдию из рук обезумевшего мужчины.

— Она! Вы не понимаете. Это всё она! Она меня сделала таким! Она! — крики Бориса глушит снег. Хорошо, что метель смела всех прохожих. — Я-то думал, это просто совпадение, непруха по жизни. А тут магия, оказывается. — Слово «магия» он коверкает, противно кривит рот и тут же матерится.

— Я спасла тебя! — рыдает Клава на снегу у его ног. Кутается в платок, будто это может спасти её от холода.

Клим Анатольевич держит щит, не давая Борису подойти ближе и свернуть Клаве шею, а Толику — протиснуться к другу. Борис бьёт чёрными кулаками по прозрачной преграде и говорит, говорит, говорит…

— Пока не пришёл в себя, в памяти как пелена. Словно во сне был всё это время. Или в фантастическом фильме. Духи, домовые, говорящие статуи…

— Фэнтези, — перебивает внезапно Давид Хворь. Он садится прямо в снег и устало подпирает щёку рукой. Шапка падает рядом, но он не обращает внимания.

Ну ещё бы, мы все ужасно устали. И вот этот самый восставший сейчас как нельзя не вовремя.

— Что? — Борис хмурится, теряя нить разговора.

— Ну, фантастика слишком общее понятие. Есть научная фантастика, когда космические корабли бороздят вселенную, а у тебя по всем признаками фэнтези вырисовывается. Такое славянское даже. — Хворь смахивает снег с головы и нетерпеливо машет рукой: — Неважно, продолжай.

— Неважно, да. Я воспринимал это как сон. Ну, говорят — поешь, я и ел. Говорят — иди, шёл. А оказывается…

— Видимо, ты и есть наш зомби. Тебя убили, потом воскресили. Ты не человек больше. И питаешься магией. — Хворь бьёт информацией, как пулями. Этот сюрреалистический разговор невозможен, но всё-таки происходит. — Как зовут-то тебя?

— Ха-ха-ха! — Смех Бориса безумен, оглушителен и опасен. — Вы не понимаете. Плевать мне на то, что я умер. Проблема в том, что она убила мою семью. — Он тычет в мою подругу скрюченным пальцем.

— Клавдия? Она бы не сделала этого! — заступаюсь я за Клаву.

Смотрю на неё, но она отводит глаза. Зато Борис переводит внимание на нас с Толей, смотрит внимательно то на меня, то на Толю, но обращается только ко мне.

— Да что ты знаешь! Она моей любовницей была, ещё когда Дарина с Оленькой живы были! Я её несколько раз бросить пытался, а никак не мог. — Коллега Толика раздражённо стирает снег с лица. — Всё думал, что околдовала она меня, не иначе. Ноги сами к ней шли.

— Ты любишь меня! — отчаянно, с надрывом ревёт Клава, тянется к Борису, но упирается в щит. Царапает его посиневшими ногтями и скулит.

— Никогда я тебя не любил! — орёт Борис, вокруг него искрятся молнии сырой неукротимой силы. Вся энергия, что он сожрал, рвётся наружу. — Никогда. Ни при жизни, ни после смерти. Ты себе в голову вбила, что мы вместе должны быть! И аварию подстроила! Подстроила? Признавайся!

— Всего лишь маленький заговор, чтобы вы разошлись. Одно небольшое проклятье, оно бы никого не убило, если бы ты не усилил его ссорой с женой. — Клава плачет. Она всё ещё не считает себя виноватой.

Но я знаю, что одно небольшое проклятье вполне способно испортить тормоза в машине, такое уже было с моей сестрой. И, видимо, у Клавы с матерью это семейное. Обе идут по головам к своей цели, независимо от количества жертв.

— Моей дочери было всего семь лет. — Крик Бориса усиливает молнии вокруг него. Запах гари щекочет ноздри.

Тут даже ведьмы с осуждением смотрят на Клавдию. Толя собирается вмешаться, но Клим Анатольевич останавливает, хватая за шиворот, как котёнка.

— Как вы узнали, что она убила вашу семью? — Давид Хворь поднимается на ноги и выставляет ладони вперёд, пытаясь немного успокоить бешенство анестезиолога.

— Да только что додумался. Пришёл в себя, огляделся, понял, что такое говно есть на свете, и сразу всё осознал. Мне же Клавка пыталась впарить, что это Город меня ненавидит, пытается уничтожить, убить, потому что я не такой, как все. А тут таких «не таких» — вон целый митинг образовался. А на самом деле она меня всегда при себе держала, я даже на дежурства оставаться пытался чаще, чтоб домой не идти. Потому что там она ждала. А прогнать сил не было. И вот понял наконец, почему. Она ведьма. Самая настоящая! Её надо остановить! ВЕДЬМА! — Это последнее слово звучит как проклятье, как приговор.

Он ударяет по щиту ладонями, и магия Видящих разлетается осколками.

Один шаг — и Борис хватает Клавдию за горло. Секунда — и на одну из нас ставится меньше. Ведьмы кричат.

Я не могу пошевелиться. Смотрю, как то, что было моей подругой, безвольно падает на снег. К горлу подкатывает тошнота. В голове гудит.

— Надо обезвредить его! — слышу крик Хворя. — Он не может управлять поглощённой силой. Вырубаем его и на утилизацию в СМАК!

Толя подскакивает к Борису, что-то пытается доказать ему, уговаривает, хватает за руку, но тот вырывается. Молнии яркими всполохами разлетаются в воздухе, но Толя не отступает.

После борьбы с драконом и Ковен, и Видящие ослаблены. Сам Дизверко валяется без сознания.

Плюс паника, паника, паника… Слёзы кристаллизуются на щеках, больно царапают кожу.

Вокруг свищет ветер, Хворь пытается выстроить новый барьер. Но Борис раз за разом разрывает его. Он не слышит Толю, хотя пока ему не вредит. Но мы не можем отпустить безумного анестезиолога гулять по улицам Питера.

Я подбегаю к Клаве, но у неё сердце не бьётся. Прижимаюсь к подруге всем телом и тихо скулю.

Бедная, зачем ты так себя мучала? Почему я не поняла? Не заметила? И не спасла тебя? Я же делилась с тобой силой, это же я в тебе эту болезненную любовь породила. Виновата одна я…

Слышу, как тяжело вздыхает Город, будто брусчатка приподнимается на несколько сантиметров вверх.

— Мне противна магия и сама вероятность такой силы в реальности! — кричит Борис и отшвыривает Толю в сторону. В его голосе больше страха, чем ненависти. — Вы ничем не лучше неё! Исчадия Ада! Убийцы!