Глава 29

1492 год, июль. Обитель Дьена, Састина

Лес сменялся редкими полянами, поросшими желтушником и душицей, краснела ягодами рябина, врастали в небо сосновые стволы. Над всадниками висела тишина. Ни топота, ни крика, ни конского ржания. Только небо неожиданно разлилось сквозь сосны багрецом, расплавленным золотом, а слева синело: ночь нагоняла отряд. И вместе с ней сосны на песчаных взгорках сменило чернолесье: кривое, посеченное бурями, заплетенное хмелем и повоем, с редкими болотцами в ковре черники, с обморочно-сухим запахом багульника.

Лес сникал, врастал в землю — пока не сменился болотом с лозой на кочках и колеблющимися зарослями камышей и тростника. Над болотом густел, завиваясь прядями, молочный туман. Всадники казались призраками, летящими сквозь него. Поверху мерцал синеватый звездный свет. Тянуло сыростью.

Неожиданно кони пересекли дорогу, сбоку на повороте остался побитый ветром и временем т-образный крест. Еще одна рощица, овраг с журчащим ручьем на дне. Здесь они спешились, привязали коней и вслед за Юргеном стали продираться сквозь переплетение бересклета, крушины и шиповника. Навьи реяли вокруг, охраняя.

За кустами оказалась калитка в глухой, сложенной из дикого камня стене: неприметный вход в монастырь Дьена — место, где расположился Гнат.

Женский монастырь, посвященный Славящей Бенну, построенный прародителями Юргена, славился многими чудесами и в год принимал в своих стенах многих паломников и страждущих из мест ближних и дальних. А кроме того защищал юг княжества Вакарас от степных набегов из Торине и Хороола.

На укрепления Дьены не поскупились. И поскольку возводили его в месте низменном, то прежде всего укрепили подножие. В болотистый грунт почти вплотную друг к другу были вбиты дубовые бревна саженной длины, на которые поставили набитые камнями клети. Затем на клети уложили крупный бутовый камень, завершивший фундамент. Особенно глубок он был у башен — Соляной, Кузнецкой, Юрьевой и Рондоли.

Упряжка из двух коней могла в случае нужды затащить пушки на широкую стену, что увеличивало и без того немалую огневую мощь.

Ратников защищали прямоугольные печуры с тремя бойницами: средняя для пушек, боковые для лучников и арбалетчиков. Кроме отворов для подошвенного, среднего и верхнего боя стены имели навесные стрельницы для боя «косого» — держать под обстрелом ближние подступы к стене.

В единственных воротах был «захаб» — изогнутый проход, защищенный решетками и брамой, осложняющий противнику взятие крепости.

Изнутри к стенам пристроили кельи, а среди монастырского сада возвышался собор Славящей Бенну с колокольней, служащей еще сторожевой башней. В отдельных постройках располагались трапезная с дормиторием[2] над ней, скрипторий, библиотека, службы, аптекарский сад и монастырский пруд.

Замечательное место — и для молитвы, и для отдыха, и для обороны. Претор должен был чувствовать себя здесь неуязвимым. Словно улитка: панцирь снаружи и теплое, беззащитное брюхо изнутри.

Они пришли сюда убивать.

Сонно пискнула пичуга в мокрых кустах. Пахло сыростью и сеном. И в миг тишины хотелось вцепиться зубами — чтобы подлилась еще немного. Еще чуть-чуть.

— Мертвым внутрь хода нет, — прошептала Агле. — Они займутся теми, кто снаружи. И сделают так, чтобы никто не пришел Гнату на помощь.

Князь Вакарас коротко ответил:

— Ладно.

Неслышно повернулся в скважине ключ. Не скрипнули смазанные салом петли. Зашуршал ветками ночной ветерок, удачно заглушив всхлип умирающих часовых.

Темные силуэты растворялись в ночи. Здесь и сейчас были почти только вакарасцы. Им не нужно было объяснять, что делать и куда идти. Планы монастыря были изучены еще накануне, у руин замка, все говорено и переговорено. Каждое движение, каждый ход, варианты — если что-то пойдет не так. И еще до того любой из полутора сотен мог бы пройти Дьену с завязанными глазами.

Они вырезали крыжаков без ненависти и без жалости. Никого не оставляя в живых.

— Вот и встретились, сестра.

— Вот и встретились, брат.

Хрупкая женщина в тяжелом плаще-велеисе, накинутом поверх облачения, величаво вскинула голову. Зеленые глаза с ненавистью обвели вошедших. Гражина перешагнула через тело заколотого крыжака и села на тяжелую скамью у стола, подперши ладонью острый подбородок. Было ясно, что больше она ничего не скажет.

Агле зацепилась за мертвеца взглядом, считая бурые пятна на грязно-белом плаще. Подумала, что мертвые всегда лежат неловко, неестественно, и оттого хочется их повернуть, уложить поудобнее. Даже не знающие смутно это понимают.

Келья настоятельницы в грубом чадящем свете факелов казалась особенно неприглядной и голой: стол из горбылей, две деревянные скамьи, узкая кровать с сенником, в изголовье на белой стене черный трехконечный крест.

Нервюры, сходящиеся в узел над головой. Распахнутые настежь полукруглые двери. Охрана встала по обе стороны от них.

Юрген остался стоять. Береш с обнаженным мечом застыл за спиною князя. Шенье склонился, грея руки над жаровней. Криво улыбаясь. Огонь озарял горбоносый профиль.

— Я пришел за претором, — сказал Юрген. Гражина осклабилась. Князь дернул плечом:

— Тебе придется ответить.

Он достал нож и резко дернул сестру на себя за одежду. Гражина глухо охнула. Но Юрген лишь разрезал шнурок с крестом и ладанкой у нее на шее. Протянул за спину:

— Проверь.

Руки Агле дрожали, когда она лезла в мешочек и при дрожащем свете жаровни разглядывала скученную прядку собственных волос. Ведьму душили рыдания. Сунув ладанку с волосами в поясную сумку, она опустилась на колени, прижимаясь к тяжелой руке князя лицом.

— Можешь больше не бояться, — сказал он. Ведьма задохнулась от нежности.

Яркая искра под углом двери внезапно привлекла ее взгляд. Похоже, не только ее. Нель шагнул туда, но Шенье успел раньше, наклонился к золотой нитке, застрявшей в щели между плитами. Дверная створка качнулась. Прятавшийся за ней человек обрушился на марлезонца, взмахнув кордом. Проскочил между охранниками и скачками понесся вниз по винтовой лестнице.

Юрген подхватил истекающего кровью Андре. Береш метнулся взглядом между ним и убегающим Гнатом и кинулся догонять. Стражники с топотом бежали впереди.

Агле словно раздвоилась. Ладони ее прижимали к ране Андре свернутый бинт, губы шептали затворяющее кровь заклинание — хотя она понимала уже, что муж мертв...

А душа над крутыми ступеньками вслед за погоней слетела в бесконечную библиотеку. Там оказалось пусто и темно, только в узкую полосу между створками двери, словно дразня, светила свеча в стеклянной чашке. Из двух дверей, выводящих в соседние помещения, одна была заперта на засов, у второй стояла охрана. Значит, из библиотеки Гнат выйти не мог.

Шума караульные не слышали: должно быть, только сначала Луций Сергий бежал стремглав, а потом крался — и сгинул. Между массивными книжными шкафами, где и кошке не спрятаться? Под одним из поставцов, на которых лежали книги для переписывания? Среди свернутых пергаментов на полках?

Теперь уже четверо обыскали помещение — с тем же малозаметным результатом. Где? Где?!!

На мгновение ведьма вернулась в тело, когда руки Юргена легли поверх ее, надавив. И снова оказалась в пыльной библиотечной темноте.

Тяжелые книги на одной из полок были сдвинуты, в полутьме беспорядок сперва не привлек внимания барона. Но когда тот стал планомерно осматриваться, то заметил.

Безжалостно смахнув драгоценные фолианты, нашел рычаг, потянул, и часть стены вместе с полками отъехала.

Гнат валялся в низу крутой лестницы на крышке круглого люка, без памяти, левая ступня была вывернута — должно быть, сорвался со склизких ступенек и потерял сознание от боли.

«Все же Бог есть, — с помощью стражей втаскивая его наверх, выдохнул Нель, — ведь не случайность — ушел бы…» Агле услышала.

Они лежали на паперти рядом: мертвый Андре и претор в беспамятстве, и по обе стороны от них стояли князь и Гражина, связанная, с заткнутым ртом, но не потерявшая ни капли гордости. Только слеза стекла с глаза, блеснув в лунном свете. От ветра, должно быть.

Ветер расходился так, что плясали деревья. Тяжелые врата собора Славящей Бенну скрипели и ерзали. Над ними на балке раскачивался фонарь.

Нель решился тронуть князя за руку:

— Что делать?

— Андре с собой.

— А этого?

Голова Юргена повернулась, как у механической куклы. Он тылом ладони попытался стереть со щеки присохшую кровь, оцарапался железной чешуей перчатки, сморщился, сплюнул.

— Повесьте над воротами.

— Храм все-таки… — подал голос кто-то.

Князь глянул так, что никто больше не посмел перечить. Даже вечно упрямый Береш. А уж Агле тем более.

Андре Шенье, члена командорского совета "Консаты", отпевали в Архикафедральном соборе Састины. Стены до конца побелить не успели. Но запах свежей побелки мешался с ароматами ладана, воска и цветов. Цветы были везде.Охапками украшали стены, ковром лежали под ногами, обрамляли временный алтарь и деревянное, грубо раскрашенное распятие. Голову кружили запахи ноготков, бессмертников, цикоры и кипрея. Метался вместе с ветром, влетающим в дыры стрельчатых окон, задувающим золотые лезвия свеч.

Ведьма стояла в свите Юргена, но с краю, поближе к колонне, чтобы было за что ухватиться, если нахлынет внезапная тошнота. Здесь было и не так жарко от толпы и свеч.

По обычаю Агле сейчас обязана была голосить, рвать на себе волосы, кидаться на гроб, показывая всем, что она любящая жена. То есть, вдова. Но из уважения к Шенье не собиралась лицемерить. Вполне достаточно, что о ее браке знает Рошаль. Другим не нужно.

Задумавшись, она не заметила, что призрак Шенье встал рядом. Просто сквозняк вдруг стал чуть холоднее.

— Я не мог уйти не попрощавшись, — просто сказал он. Помолчал, улыбнулся: — И не мог пропустить свои похороны. Красиво, лешак побери! Но на мой вкус, так слишком пышно.

— Похороны не для мертвых — для живых, — повернула к нему голову Агле. — Чтобы хоть как-то искупить свою вину.

Рука Андре невесомо накрыла ее руку:

— Скажи ему, князю: ничего искупать не надо. Я ни о чем не жалею. И все равно пошел бы туда с ним. Что они сделают с телом? — спросил деловито.

— Рошаль сказал, что забальзамирует после отпевания. Повезут сначала в Ауле, а оттуда на паровом фрегате «Рюбецаль» на родину, в Марлезон, похоронить в родовом склепе.

— Каннуокская техника бальзамирования потрясающая, тебе бы напроситься к Рошалю в помощники. Как для лекаря, было бы очень интересно. Но в твоем положении... — Шенье скользнул по стройной фигуре Агле взглядом. — Не стоит, пожалуй. Он Юргена?

Ведьма кивнула.

— Счастливец, — ухмыльнулся Шенье. — Скажи ему еще, что он мне как брат. Всегда. Даже там.

Он посмотрел в верхний угол за алтарем.

— И пусть осторожнее будет на своей холерной коронации. А ты... ты очень красивая.

Еще раз легонько сжал руку Агле там, где должен был находиться брачный браслет. И пропал.

Невзирая на укоризненные взгляды, она протолкалась к выходу. Спустилась к мосту и стала смотреть на серую сморщенную воду. Сегодня предстоял еще прием у нового бургомистра. А послезавтра — коронация. Господи, как Юрген это выдержит?

В Састину уже съезжались с верноподданническими чувствами и выражением почтения ближайшие князья и бароны с чадами и домочадцами. Как кровь проливать — так ни одного из них не было…

Тянулись в столицу возы с бочонками вина и корзинами снеди. Руины укрывали коврами и стягами. Из уцелевших сундуков извлекались лучшие одежды.

Интересно, что Андре имел ввиду, говоря, что князю на коронации следует быть осторожным? Предупреждал о чем-то конкретном? Или вообще о незавидной участи короля?

Сердце Агле молчало. Голоса из гримуара — тоже.

Она швырнула с размаху камешек, проследила, как тот «печет блинчики» на воде. И кинула за ним следующий. Камешек подпрыгивал, и в поднятых им брызгах сверкнуло солнце.

[1] Дормиторий — общая монастырская спальня.