Глава 18

Повсюду дома из камня и глины, разной этажности и размеров. Вместо окон со стеклами — просто проемы, зато каждая дверь украшена мистическими образами смерти в цветах. У кого-то скелеты девушки в одеяниях обвивают розы, у кого-то лилии и иные цветы, большинство названий которых не знаю. В некоторых местах растянуты тенты из окрашенной ткани; попадаются лавочки, торгующие растениями, овощами, какими-то побрякушками, а вдали виднеется высокое здание, похожее на собор. На стене огромная роспись, иллюстрирующая череп, в чьей челюсти зажаты черные и красные розы.

Кручу головой из стороны в сторону, пытаясь запомнить и впитать каждую деталь: образы, звуки, людей... Здесь все иное. Абсолютно все.

Улочки, казавшиеся с площадки сверху узкими, на деле оказываются достаточно широкими, чтобы вместить и пеших жителей, и тех, кто передвигается на небольшом транспорте, похожем на повозки, багги и миниатюрные автомобили без стекол, видно, что собранные из разнообразных запчастей своими руками.

Рядом с нами пробегают хихикающие дети, одетые кто как — пестро, в асимметричных тканях, кто-то в кожаных сандалиях, кто-то босой, и, завидев Жнеца, они умолкают и прячутся между домов.

Он идет в своей неспешной вальяжной манере, всем видом демонстрируя спокойствие и власть; я же, насупив брови и вспоминая наш диалог, смиренно двигаюсь за его спиной. И не могу заметить следующий необычный нюанс: мужчины, чьи лица скрыты масками полностью или наполовину, учтиво склоняют головы перед Жнецом, чуть расступаясь, и дольше смотрят на него, но не на меня. А вот женщины — темноволосые, с бронзовой кожей, в большинстве своем с эффектными чертами лиц, — наоборот, не позволяют себе лишнего взгляда на правителя, но со скромностью оглядывают меня.

— Почему они отводят взгляд?

Приходится подобраться чуть ближе к плечу Жнеца, ни разу на меня не обернувшегося, чтобы задать вопрос, не сильно перекрикивая шум Ногалеса. Гомона здесь больше, чем в центре моего родного Финикса.

— Им непозволительно долго смотреть на меня, — раздается низкий голос. — И на тебя.

Поджимаю губы, чувствуя, как язык обволакивает желчью. Потому что правитель идет со своим трофеем? Ручной обезьянкой? Надо же, как много гонора. И чем не тирания?

Никогда не чувствовала такого острого желания сплюнуть, как сейчас.

— Но Катарина смотрит... — тут же нахожусь я, вновь сцепив руки на груди и продолжая обходить прохожих и транспорт. Благо движется он на невысокой скорости.

— Она — исключение.

Так... Это любопытно.

— Потому что... — тяну я, раздражаясь, что приходится говорить с белесыми волосами и широкой спиной.

Хотя какой толк от общения в лицо, если оно вечно скрыто? И откуда, черт возьми, у Жнеца такой цвет волос, когда почти все, кто до этой минуты мне попался на улочке, — темненькие?

— Катарина была кормилицей мне и брату.

Удивленно вскидываю брови. Так легко поделился данным фактом? Вопросы о родителях благоразумно опускаю: что-то подсказывает, что это не та тема, да и время и место, чтобы Жнец так же равнодушно обсуждал.

— Я слышала, Ногалес поделен между вами двумя... — издалека начинаю я, когда мы заворачиваем за угол особенно красивого дома, часть стены которого покрыта сухостоем с мелкими цветками.

Как они умудряются жить в таком микроклимате, как в огромной пещере? Выращивать что-то, обеспечивать приток воздуха извне? Ногалес явно обладает какими-то технологиями, но намеренно кажется для других людей по ту сторону Соноры отсталым и варварским.

— Да, Каратель отвечает за другую часть города.

Жнец сегодня словоохотлив. А я... Во мне запускается неизменный процесс познавания: вопросов еще с сотню, пожалуй, но сначала задам главный:

— Почему ты так спокойно делишься всем со мной?

Разве это не оберегаемые тайны его и города?

Но нашу беседу на ходу вдруг перебивают: к Жнецу осторожно подходит молодая женщина, босоногая, в длинном темном платье. На ее запястьях украшения из камней, а на кучерявые волосы накинуто что-то вроде тонкой шали. Чуть не врезаюсь в его спину, когда он останавливается, и пораженно наблюдаю за тем, как женщина тянет к Жнецу руки, на которых, завернутый в ткани, кряхтит младенец.

«У него что, есть семья?» — тут же стрелой проносится в разуме глупый вопрос.

Но это первое, что приходит на ум, потому что массивная, вооруженная фигура в маске, доводящая до инфаркта, никак не вяжется с каким-то покровительством в отношении маленьких детей. Ответ становится очевидным, когда Жнец проводит большим пальцем по лбу ребенка, что-то шепча, и жестом отпускает женщину, склонившуюся в благодарном поклоне. А после к нам подходят еще две других матери из соседних домов, и он проделывает то же самое с их малышами. Какой-то ритуал?

Понимаю, что все это время наблюдала за ними с приоткрытым ртом, когда Жнец оборачивается ко мне. Тут же прикрываю губы, не сводя прямого взгляда с маски.

— Ответ все тот же, Фелисидад. — Хотя между нами достаточно расстояния, я чувствую, как взгляд неприятно-зеленых глаз хочет склонить меня, а тон обволакивает пеленой: — Потому что трофеи не отпускают.

И казалось бы — хочется вновь возмутиться... Но в этот раз почему-то затихаю, погружаясь в мысли, когда мы вновь синхронно идем дальше.

Я верю, что когда-нибудь вернусь обратно, что бы там ни вообразил себе Жнец. Невольно вспоминаю, что мы обсуждали с Мэйвис в день последней экспедиции, когда я, зареванная, прибежала на работу... Даже если не Тусон, в котором меня никто больше не ждет, я всегда могу вернуться в Финикс. Вернуться к началу, как бы больно это ни было. Мне важно знать, что когда-нибудь я спасусь из лап Жнеца, которые хоть и в последнее время не выпускают когти, все же не являются теми, в которых можно согреться. Мне не место в Ногалесе...

Следующие несколько минут идем молча, и я продолжаю разглядывать обстановку вокруг. Не знаю, почему мы не воспользовались транспортом, раз так долго шагаем, но радуюсь пешей прогулке, которую предпочитаю больше.

— Есть еще другая часть города, принадлежащая Карателю? — с опаской возвращаю нас к прерванному разговору, опять утыкаясь взглядом в висящий на спине Жнеца автомат.

Ногалес и так кажется большим. Есть еще территория? Другой спуск, другой вход?

— Да, и не только. На поверхности есть теплицы, склады, часть технической инфраструктуры города. Ногалес не только под землей. — Жнец обводит рукой пространство, указывая на небольшой рынок, мимо которого проходим, и подобие сада из сухих кустарников и необычных искривленных деревьев. — Мой брат отвечает за добычу бора в другой стороне гор, в которых мы спрятаны.

— Здесь есть залежи боросиликатов и боратов? — оживляюсь я и стараюсь сравняться с широким мужским шагом.

— Да. — Жнец украдкой бросает на меня оценивающий взгляд, и мы ныряем под широкий тент, закрывающий следующую улочку. — Клан Карателя добывает и обрабатывает бор. А мой — торий.

Он показывает на несколько тоннелей на возвышениях вокруг Ногалеса. Похоже, они и ведут в другую часть. Город выглядит там так же? Такой же крупный?

— То есть кроме братских взаимоотношений это еще и выгодный союз?

Интересно складывается... Бор обладает свойством поглощать нейтроны, что позволяет ему тормозить цепную ядерную реакцию. С его помощью они нейтрализуют воздействие тория? Во мне пламенеет желание взглянуть на то, как они работают с этими элементами. Жнец упоминал о подобии лабораторий, только вот откуда у него здесь люди, обладающие знаниями и способные эти лаборатории содержать в работоспособном состоянии? Вряд ли он заполучил их на обмене. Может, тоже пленил кого-то? Хмыкаю своим мыслям и в это время слышу:

— Верно.

И решаю спросить другое, памятуя о том, что когда-нибудь, возможно, я увижу их технологии воочию:

— Но и друг друга вы зовете не настоящими именами?

— Между собой зовем.

Улавливаю усмешку. Мы обходим здание, похожее на собор, и направляемся дальше: в одном тесном проходе Жнец пропускает меня вперед. Пока выбираюсь между строениями, подмечаю различные указатели. Не солгал. На мгновение оборачиваюсь, видя оставшуюся вдали смотровую площадку. При желании точно смогу вернуться одна и не заплутать.

Люди все так же уважительно кланяются ему, к чему я постепенно начинаю привыкать; я же, заинтригованная последним ответом, какое-то время молчу и взвешиваю, спросить ли следующее... Желание рискнуть опрокидывает незримую чашу весов, хотя понимаю, что этот вопрос Жнец может с легкостью проигнорировать, и когда мы оказываемся на новой улице, тихо говорю:

— А в каких случаях ты можешь снять маску?

Если Жнец и удивлен, не подает виду. По крайней мере, лишь по линии челюсти и иногда виднеющейся из-под маски губе вывод об удивлении точно не сделаю. Он долго молчит, и я уже планирую юркнуть обратно за его спину, чтобы не мозолить глаза. Кажется, не ответит...

— Только перед лицом подступающей Смерти, — как будто неохотно наконец говорит он, вновь посмотрев на меня, но задержав взгляд.

Будто ведомая заклинанием, тоже поднимаю глаза на маску. Мы оба немного замедляем ход.

— А имя? — Кажется, я где-то выпила жидкую храбрость, раз так беззастенчиво накинулась с вопросами на человека, еще пару дней назад внушающего мне первобытный страх. Откровенно говоря, он до сих пор вселяет, но не могу не утолить жажду новых знаний: — Кто, кроме брата, его знает?

— Хочешь попасть в их число, Фелисидад? — тут же дерзко отбивает Жнец, на что я чувствую необъяснимое покраснение собственных скул.

Дотронувшись до щек, слегка встряхиваю головой под прожигающий взгляд слева, переведя тему:

— А как вам дают эти прозвища? Вытягиваете жребий из написанных кусочков бумаги?

Сдерживаю глупое хихиканье, которое хочет вырваться, стоит представить эту яркую картину: вооруженный круг мужчин передает друг другу мешочек с записками.

— Статус предводителя, как и новое имя, получают по наследству. — Мне кажется, Жнец сейчас закатывает глаза на мой вопрос, отчего рассмеяться хочется сильнее. — Остальные мужчины выбирают те, которые нравятся Смерти и им. Во время посвящения.

Погасив порыв, поправляю чуть растрепавшиеся от долгой ходьбы волосы, и когда мы заходим в небольшой полумрак между двумя двухэтажными домами, принимаюсь рассуждать вслух:

— Получается, в Ногалесе всегда было двое предводителей, два клана, отвечающих за два основных ресурса, или же ваш отец...

Мы останавливаемся у разрисованной деревянной двери, и Жнец нагло перебивает меня, пригвоздив ироничным взглядом к земле:

— Знал бы, что будешь задавать столько вопросов, точно отселил бы на нижний уровень шахт.

Поворачиваемся друг к другу. За моей спиной стена и дверь, очевидно, финальной точки долгого путешествия, за Жнецом — другое здание с вытянутым черным навесом. И я не знаю, что на меня находит: то ли слишком расслабилась, ведомая его, казалось бы, лояльными ответами, то ли опять дурная черта «говорить-все-что-думаю» решает дать о себе знать, но, гордо вскинув подбородок, с вызовом отвечаю:

— Так отсели... Для тебя ведь это так же легко, как вновь попробовать утопить меня.

И Жнец напоминает о том, с кем я изначально имею дело... Его ладони тут же впиваются в мою талию. Не сдерживаю короткого восклицания, когда мою фигуру вжимают в стену. Дыхание тут же сбивается напрочь. Жнец нависает надо мной, крепко держа и вдавливая собой в поверхность. Цепенею от страха, который топит черными волнами каждую клеточку тела. Хочу зажмуриться, но не могу: его рука, взметнувшись, болезненно берет меня за лицо, удерживая. Не позволяет отвести взгляд.

Время застывает. Как и мы.

Наши вздохи соприкасаются, и... Мне становится страшно не только от неожиданных действий, костяной маски так близко, чья поверхность покрыта тонкими царапинами и впадинками, и взгляда, направленного прямо в душу. Мне страшно от того, что я сгораю в нем, не смея двинуться. Страшно, что мы стоим так слишком долго, и я не сопротивляюсь, когда большой палец Жнеца запредельно медленно обводит контур моей нижней губы.

— В этот раз...

Его шепот с холодной угрозой пробирает до озноба. Я знаю, что он чувствует мою дрожь. Как подгибаются колени. Как сердцебиение готово разломать мне ребра...

— ...я прощу твою дерзость.

Жнец наконец отстраняется. Открыв дверь рядом, он слегка дергает меня за руку, будто отдирая от стены, и заталкивает внутрь. Слышу, как затворяет ее вслед. Судорожно несколько раз вздыхаю, словно пытаюсь научиться заново дышать, и в таком состоянии меня находит вошедшая из комнаты в коридор Катарина.

***

В доме стоит непривычный запах благовоний: они раскурены внутри маленьких глиняных чашек рядом с каждым алтарем поклонения Смерти. Таких в жилище Катарины три. Убранство внутри такое же аскетичное, но удобное и уютное — мы усаживаемся за низкий стол прямо на подушки, разбросанные на полу. За первый час работы успеваю забыться и не зацикливаться на том, что случилось: моя задача сегодня помочь милой сиделке с двумя вещами — разрезать несколько стопок тканей по выданным выкройкам, а позже заняться книгами.

Не знаю, откуда Жнец их добывает, но Катарина объяснила, что некоторые особо старые фолианты нуждаются в склейке, прошивке и обновлении чернил вручную. Расправившись с тканями, приступаю к стопке разномастных томов и на миг застываю, все же позволяя памяти утащить обратно меня в кадр: прижатая к стене я, Жнец и его руки на талии, нахальное касание пальца по моей губе... Мелкая рябь проходит по коже, стоит воскресить пронзительный взгляд и опаляющее дыхание. В том страхе во мне было что-то еще. Еще один неведомый компонент.

Тру запястье, возвращая себя в реальность, и бросаю на руку короткий взгляд — все еще непривычно без счетчика и часов. Последнее нашлось в доме Катарины, лениво двигая стрелку по кругу, чем дает мне кратковременную опору.

— Привыкла постоянно видеть уровень радиации... — с улыбкой тихо говорю, заметив, как Катарина, перекладывающая ткани в корзины, чтобы дальше отдать их швеям, вдруг обращает на меня внимание. — Жнец сказал, что Ногалес построен на ториевом месторождении. Было бы хорошо знать...

Его имя почему-то дается с трудом. И почему-то по глубокому взгляду Катарины кажется, что она замечает это.

— Тебе не стоит переживать. Мы используем различные средства защиты от облучения, и доза, которую получаем, не выше, чем на поверхности.

Медленно киваю, вновь взяв тонкое перо и обмакнув в чернила: занимаюсь восстановлением букв на стершихся страницах художественной книги из далекого прошлого. Едва слышимый ритм часов и отдаленного шума города невольно успокаивают искореженную душу. В присутствии Катарины хотя бы чувствую покой.

— Где-то внизу находятся шахты? — спустя пару минут тихо спрашиваю я, аккуратно вписывая букву «у» в слово. — Он упоминал и о них.

— Верно. И нечто вроде ваших лабораторий, а также то, что позволяет получать из тория свинец, — откашлявшись, говорит Катарина, легким движением сложив темно-зеленую ткань. — Мы называем это Системой.

В теле поселилась усталость, а мозг не особо готов соображать над новыми вопросами, хотя именно тут я готова была бы покопаться. Расспрошу в другой раз. Подавив зевок, вновь понимающе качаю головой и бережно переворачиваю подсохший лист. Предложения в книге скачут перед глазами, и я не пытаюсь вникнуть в смысл.

Мои мысли сами пляшут где-то очень далеко... Почувствовав на себе взгляд Катарины, отрываюсь от работы. Она смотрит изучающе, словно прикидывая, спросить меня о чем-то или нет. И все же задает короткий вопрос со всей присущей возрасту деликатностью:

— Вы сблизились?

Перо выпадает из ладони, благо не заляпав кляксой страницу. Мои брови изгибаются в мучительном выражении, чуть морщу нос, стараясь не выдать слишком острую реакцию.

Стена, холодное прикосновение к губе, многообещающая угроза, порабощение одним лишь взглядом...

— Ни в коем случае, — собравшись, убедительно говорю я, добавив после нотку сарказма: — Просто он... вместо пыток стал более сговорчивым.

— И что же правитель успел поведать тебе о нас? — без какого-либо подтекста интересуется дальше Катарина, и я радуюсь, что кормилица не копает глубже.

Вздохнув и настроившись на нейтральный лад, пересказываю то, что узнала от Жнеца. Без подробностей о последней случившейся у дома ситуации.

— Он хороший человек... — выдержав паузу и ни разу не перебив, вдруг с теплой улыбкой говорит Катарина, и я готова в этот момент поднять горячий спор на этот счет, но тактично умолкаю. — Ногалес уважает и его, и брата. И хоть второй более импульсивен, они справедливо обходятся со своим народом.

Мозг отказывается верить, но нутро недовольно ворчит, ведь я сама видела сегодня отношение к главе клана на улицах. Хотя опять не к месту вспоминаются малоприятные эпитеты Райана...

Если Жнец такой, то страшно представить Карателя, раз он более импульсивный. Еще и прозвище не такое безобидное, как у Жнеца... Как Мэйвис смогла построить с таким отношения, до сих пор поражаюсь...

— Кто из них старше?

— Каратель. На пятнадцать лет.

Ого. Весомая разница.

— Почему Жнец? Почему не какое-то другое имя? — выходит раздраженнее, чем я изначально хочу показать, и замечаю, как Катарина прячет улыбку.

Она жестом показывает подождать и уходит в примыкающую комнату. Возвращается оттуда с тонкой книгой в черной обложке. Раскрыв ее передо мной и показав картинку скелета, обернутого в плащ и держащего рядом косу, Катарина начинает:

— В мифологии разных стран, пока те существовали, Смерть и ее посланников представляли по-разному. Но в Мексике, в культе Санта Муэртэ, образ Смерти самый близкий к традиционному мрачному варианту Жнеца с косой. Он является проводником для душ. Забирает их после гибели.

Страница переворачивается морщинистой рукой, и я завороженно слушаю благоговейный рассказ дальше:

— В Ногалесе, если у предводителя клана рождается несколько сыновей, самого младшего нарекают Жнецом. Он служит Смерти до последнего вздоха, и на его плечах незримо чуть большая ответственность, нежели у других. Образ Жнеца в Санта Муэртэ, как в культе, часто представляют не только с атрибутом косы, но и с весами, песочными часами, совой и лампой. Как инструмент для сбора урожая коса также может символизировать надежду и процветание. Весы намекают на беспристрастность, справедливость и божественную волю. Песочные часы символизируют веру в то, что Смерть — это не конец, поскольку песочные часы можно перевернуть, чтобы начать сначала. Также песочные часы делают Санта Муэрте посредником между двумя мирами — живых и мертвых — и указывают на ее связь со временем. Сова символизирует способность Санта Муэрте ориентироваться во тьме и мудрость. Лампа символизирует разум и дух, чтобы освещать путь сквозь тьму невежества и сомнений...

— В чем их роль? Карателя и Жнеца? В реальное время, без уклона в мифологию, — едва слышно спрашиваю я, ощущая внутри неясные отголоски после рассказа, словно в душе поднялся легкий ветер под сгустившимися тучами. — Ну, кроме защиты...

— Сохранение наших традиций, обеспечение развития города, охрана территорий и границ. Правитель участвует во всех важных событиях... — Катарина закрывает книгу, откладывая ту в сторону, а перед моими глазами все еще жуткая фигура в плаще и с косой. — Он может посетить горожан, у которых родился ребенок, и благословить его, отвести от него внимание Смерти и задобрить ее. Может прийти к тем, кто хочет добровольно уйти и помочь встретиться с нею. Ритуалов много.

Вспоминаю сегодняшних женщин, но внимание привлекает не это.

— Нечто вроде эвтаназии?

— Да. Не все из нас готовы прожить долгую жизнь...

Это кажется диким. Но через минуту-другую понимаю, что религия, утерянная у нас, — полноценная часть этого мира, и если я не могу полноценно принять определенные факты, это не значит, что должна их осуждать.

— Но я вижу, что в вашей жизни встречается много элементов того, что используем мы, — вновь занеся перо над страницей, продолжаю наше общение полушепотом в окружении свечей и пары блеклых ламп. — Видела в городе. И соответствующую одежду, и транспорт, и электричество есть...

— Конечно, определенная провизия или необходимые материалы добываются на обменах с разными городами, — с энтузиазмом отвечает Катарина и, чуть кряхтя, отходит к алтарю, чтобы поправить цветы.

Из проема, заменяющего окно, врывается сквозняк.

— Городами? Я думала, вы совершаете обмен только с Тусоном... — почесав кончиком пера нос, с сомнением выдаю я. — Крупных городов осталось не так много.

— Ты мало знаешь о мире, Фелиция...

В чем-то она может быть права. Дальше Финикса и Тусона я никуда не ездила, не считая Соноры. Дальние путешествия все еще опасны.

Подумав с минуту, вспоминаю про недавнюю задержку поставки, о которой упоминал мой бывший, и, нахмурившись, спрашиваю:

— Почему с обменом в последнее время возникали проблемы?

Правда, не уверена, что Катарина поймет, о чем речь. Хоть она и приближена к Жнецу, вряд ли может быть посвящена в детали таких дел.

— Что-то было с Системой, но тебе лучше спросить об этом у правителя, — ожидаемо говорит она, и в тоне сохраняется любезность.

Расстроенно прикусываю губу, качая головой, и иронично говорю:

— Не думаю, что он захочет делиться.

После сегодняшнего... так точно. Кажется, я перешла неведомую черту, и вряд ли коннект возобновится. Сейчас бы озаботиться тем, чтобы другими мелочами не вызвать гнев своего мучителя.

— Он относится к тебе лучше, чем ты думаешь, — вдруг произносит Катарина, отчего я горько усмехаюсь и тут же злюсь, отбросив перо и захлопнув книгу:

— Он относится ко мне как к подопытному зверьку с ошейником. Меня пытали, и я сплю на полу в углу комнаты, Катарина, о чем вообще речь?! — Резким движением убрав пряди волос за уши, несдержанно продолжаю: — Он и его люди убили Элисон, коллегу из моей команды. И я понятия не имею, что с остальными. Если бы не Мэйвис, которая вступилась, я тоже была бы мертва...

— Не думаю, — загадочно говорит она, очевидно адресуя последнему. — Ты здесь чужая, Фелиция, поэтому, оставь он тебя где-либо в городе одну, без своей протекции... Мужчины Ногалеса чтят своих женщин, но не думаю, что стали бы сдерживаться, увидев беззащитную пленницу из другого города. Будь благодарна тому, что имеешь.

Еле сдерживаюсь, чтобы не обрушить на старую женщину остатки негодования. Она не заслуживает подобного отношения, но ее слова вызывают во мне новый поток недовольства, будто выпущенный пучок частиц. Конечно, она будет защищать своего предводителя и отстаивать его действия любыми возможными вариантами! Кто бы сомневался...

Еще несколько часов мы проводим в напряженном молчании, доделывая то, что поручено. Мне нелегко принять тот факт, что со мной, может, и действительно обходятся милосерднее, чем с другими, кто мог бы оказаться на моем месте. И я не знаю об истинных причинах, которые можно добыть, только вскрыв разум Жнеца и хорошенько в нем покопавшись. Фавор Мэйвис, моя ценность как химика, папка с исследованиям дедушки, которая теперь бесследно исчезла, присвоенная Жнецом, — это все или есть что-то еще? Для каких глобальных целей он держит меня?

Вместе с непринятием и отрицанием восстает решимость. Я хочу выяснить все. Что произошло с командой, почему мы с начальницей все еще здесь, почему нам не дают увидеться? Что за чертовы разведданые, говорящие о том, что Тусон на что-то претендует? И каково условие освобождения? У всего, даже в растоптанном ядерной войной мире, есть цена, так пусть назовет мою, как бы омерзительно это ни звучало.

Через четыре часа Катарина провожает меня по тому же пути обратно, и за это время мои мысли раскручиваются до состояния раскаленной центрифуги. Я не против ей помогать, не против занять себя даже таким ручным трудом, как и сказал Жнец, но теперь ощущаю заразительное пламя, граничащее со сверкающими мыслями о шантаже: пусть хоть пытает, режет, топит и травит — я не сделаю больше ничего из его приказов, пока не получу ответы. Пока хотя бы не увижу Мэйвис.

И когда мы оказываемся у охраняемой Мраком двери в гнетущее жилище, набираю в грудь побольше воздуха, готовясь к ультимативной тираде. Но, переступив порог, давлюсь им, вынужденно выпуская обратно, потому что вижу за столом расслаблено восседающего Жнеца, виртуозно прокручивающего лезвие одного из своих кинжалов меж пальцев, и...

Саму Мэйвис.

Целую, живую, невредимую.

Которая с горящим взглядом вскакивает и кидается ко мне.