Глава 25

Помню в деталях каждую секунду событий до того, как уснула таким крепким сном, что Катарина утром, когда Наварро уже не было, никак не могла меня разбудить.

Стоя напротив зеркала, касаюсь кончиками пальцев шеи, на которой больше нет ошейника. Только пара отметин поцелуев, постепенно бледнеющих на коже, и вновь повторяю про себя необычное имя, которое наконец узнала. К которому придется привыкать.

Наварро... Интересно, что оно значит?

Он и я вернулись в комнату. Наварро молча взял меня за руку и провел к кровати. Я не стала спорить: от удобной постели не отказываются... Пока я нерешительно устраивалась на ней, тут же почему-то стыдливо прикрывшись простыней, словно Наварро еще не видел меня обнаженной, он погасил свечи в алтарях. Сняв остатки промокшей одежды, после залез ко мне.

Не знаю, почему я боялась шелохнуться, когда Жнец обнял меня и прижался всем телом. Внутри что-то вибрировало, и нет, это была не новая волна возбуждения оттого, что я чувствовала каждый дюйм разгоряченной кожи: его руки, стиснувшие кольцом, его бедра, прижатые к моим, его член, упирающийся мне в ягодицы... Дело было в чем-то другом. Засыпая под мерное дыхание и едва заметные поглаживания живота его пальцами, я вдруг поняла, в чем дело.

Все это — было намного интимнее, чем любой секс, и, возможно, пугало сильнее, чем хотелось... Я получила желанное удовлетворение, но от этого не стало легче. Не стало проще. Мысль о том, что когда-нибудь придется обсудить с Наварро все, что между нами происходит, тревожит меня. Хочу и не хочу этого одновременно.

Но в конце концов, устав от самобичевания, я расслабилась в его объятиях и уснула. Поразительно то, что за все время пребывания в Ногалесе это была самая спокойная ночь, несмотря на разнесенные на осколки чувства и ощущение бóльшей запутанности.

— Правитель просил передать, чтобы ты надела это. — Глубокий голос Катарины выводит из воспоминаний, и я выглядываю из купальни, одевшись и закончив умываться.

Первое, что бросается в глаза — моего матраса в углу больше нет. Оцепенело смотрю на пол, ощущая, как что-то за ребрами стягивается, готовясь треснуть под натиском охвативших эмоций. Перевожу увлажнившийся взгляд на Катарину, которая терпеливо ожидает у стола, когда взгляну, на что она указывает. Не знаю, стоит ли ее спрашивать, куда делся символ моего пленения и унижения.

— Бронежилет? — вместо этого сдавленно интересуюсь я, наконец, взглянув на нее, и пока она кивает и отворачивается к корзинке, которую принесла с собой, быстрым движением пальцев стираю две маленькие слезинки в уголках глаз.

Долбаный матрас. Как много этот жест значит для меня...

Неужели Жнец отдал приказ убрать его?..

«Заслужила оргазмом?» — ядовитой стрелой проносится в мыслях, но я не позволяю себе концентрироваться на ней. Хочется верить, что из-за чего-то большего...

— Да, настаивал, чтобы ты надела, — повторяет Катарина, когда подхожу ближе, и смотрит в мое лицо чуть дольше обычного.

Отвожу взгляд, вновь утыкаясь им в кровать, на которой утром она обнаружила меня совсем голой. Вспоминаю, как тут же кинулась в купальню, — Катарина несколько минут пыталась мягко меня растрясти, чтобы разбудить, а я вскочила и сбежала. Жар заливает щеки, и я в смятении поджимаю губы, пока она помогает надеть бронежилет.

Вес брони оттягивает плечи, но я безропотно жду, когда Катарина расправится с застежками сзади, и сама подтягиваю и регулирую передние. Смущение никуда не исчезает, когда пожилая женщина вновь появляется в зоне видимости, принимаясь доставать из корзины свежеиспеченные лепешки, сыр и яйца.

Подтягиваю повыше воротник разноцветной ассиметричной кофты, чтобы скрыть виднеющийся след засоса еще с того раза... Уверена, Катарина уже видела, но я не могу не спрятать. Касаюсь ладонями щек и неловко из-за бронежилета усаживаюсь за стол, не в состоянии больше бороться со стыдом:

— Катарина... Это не то, что вы подумали...

Черт, звучит так тупо, так не по-взрослому... Но не могу придумать ничего лучше, решившись нарушить тишину. Ее морщинистые уголки губ растягиваются в мягкой улыбке.

— А что я подумала?

— О, не заставляйте меня говорить это вслух...

Катарина с нарочитым укором покачивает головой, и ее темные глаза хитро блестят:

— Нет ничего плохого в том, чтобы иметь взаимный интерес к чтению книг. Ну и что, что вам с правителем пришлось читать их без одежды? Подумаешь... Я со своим супругом делала и не такое.

Сначала не понимаю смысла, во все глаза уставившись на нее, но потом, когда смотрю на стеллажи и кровать, до меня доходит завуалированный намек. Не выдержав, прыскаю со смеху, покраснев еще сильнее:

— Катарина...

И тут хихикаем мы обе, словно нам по пятнадцать и мы впервые всерьез говорим о мальчиках. Вновь удивляюсь, как с ней просто в общении, и в то же время чувствую, что как будто не хочу подвести Катарину в чем-то. Что ее мнение почему-то важно для меня.

— Я, кстати, ни разу не видела вашего мужа, — осторожно говорю, отсмеявшись, и тянусь за хлебом, поблагодарив ее.

— Его забрала Смерть пять лет назад, — спокойно объясняет Катарина, усаживаясь за стол. — Лучевая болезнь из-за работы у Системы.

Тяжело сглатываю, едва она договаривает.

Пребывание здесь настолько увело меня от постоянного чувства опасности, которое преследует любого человека нашего поколения из-за радиации, что я и забыла, как часто на самом деле происходят подобные смерти. Теперь же, как возникающие алые полотна предупреждения в голове, вновь вспыхивают друг за другом временно отброшенные факты: Ногалес построен на ториевом месторождении, люди здесь работают в шахтах, мало бывают на поверхности. Растворы бора на стенах — не панацея, и наверняка уровень смертности достаточно высокий, хоть Катарина и говорила, что с той же рождаемостью не все так критично.

Вспоминаю приказ Наварро не находиться у Системы дольше двух часов; свои постоянные соприкосновения с радиацией в той или иной мере из-за специфики профессии, ограничения в поездках по опустошенной стране, где все еще есть крупные очаги излучения... Апатия накрывает с головой.

Переключиться удается не сразу. Лишь когда шепчу короткое: «Извините за любопытство», и Катарина легко пожимает плечами, словно ничего критического не произошло, напряженность немного отпускает. В ненавязчивом молчании принимаемся за нехитрый завтрак, и я думаю о том, что нужно рассказать Наварро, как выдастся возможность, о прогрессе в починке Системы. Когда я думаю о радиации в конструктивном ключе, как ученый, становится не так жутко.

Стоит упомянуть про себя Наварро вновь и вспомнить вчерашнее, как мысли опять уплывают в неведомые дали...

— Я чувствую, что запуталась... — тихо признаюсь, поймав наблюдательный взгляд Катарины. — Хотя и вправду ничего не произошло, но...

Звучу так, будто оправдываюсь, но, несмотря на вновь полыхающее лицо, я правда считаю, что пока не случилось ничего. И, наверное, все же не должно... Мы не давали друг другу обещаний. Мы ничего друг другу не должны. Возможно, я лишь временное развлечение, вариант для секса, которого даже не было, а Жнец — мое телесное утешение... Возможно, этого секса все же стоит избежать.

От этих предположений становится еще горше. Райану я когда-то тоже призналась в чувствах первая. Искренне полагая, что люблю его и готова за ним хоть в огонь, хоть в воду, хоть в чан с гексафторидом урана. Все ведь тоже начиналось с буйства эмоций. И я больше не хочу обжигаться...

Как бы меня ни тянуло к Наварро — я не знаю его истинных намерений. Не знаю и не понимаю его эмоций ко мне. С натяжкой могу назвать происходящее между нами чувствами, и... Намерения Райана тоже когда-то казались серьезными, а здесь этой характеристикой и вовсе не пахнет. Не хочу воздушных замков. Не хочу пустых слов и новых попыток возведения серьезных отношений. Не хочу влюбляться, потому что все еще не зажило, не отболело, не ушло. Для меня это непозволительная роскошь, еще и с таким человеком, как Жнец...

Я правда... Больше не хочу обжигаться.

— Знаешь, что единственное в нашем культе противостоит и одновременно союзничает со Смертью? — нарушает воцарившееся после моих слов молчание Катарина и кивает на изображение девичьего лика-скелета в углублении алтаря в стене рядом с нами.

Щурюсь, чтобы разглядеть, вновь вспомнив, как непросто приходится без очков. Может, спросить у Жнеца, есть ли какая-то возможность найти для меня правильные линзы?..

Поразмыслив над заданным ею вопросом, качаю головой, и Катарина с благоговением, задумчиво продолжает:

— Время. Время способно излечить. Отсрочить твою гибель. Сделать жизнь лучше или хуже. От него зависит все, Фелиция. Все. И даже больше, чем от Смерти.

Ловлю себя на мысли, что так давно не слышала свое имя, привыкнув к обращению Фелисидад от Жнеца... Но теперь и оно не раздражает, тем более — имеет общие корни с моим. Медленно перевариваю услышанное, так и замерев за столом с деревянной вилкой в руке и глядя на Катарину.

— Позволь Времени распутать те узлы, которые ни ты, ни правитель распутать не в состоянии, — весомо произносит она, на что я ничего не отвечаю и, поглощенная мыслями, лишь киваю.

Аппетит пропадает. Не могу продолжить завтрак, и остается сосредоточиться на иной пище. Пище для размышлений.

***

Пока мы идем с Катариной по городу, успеваю все детально и уже без лишних эмоций обдумать.

Мне стоит поговорить с Наварро. Обозначить какие-то границы общения. Обсудить, что меня волнует то, как все постепенно летит в бездну непреодолимого желания друг к другу без какого-либо будущего. Что не готова нырнуть в омут, в котором точно захлебнусь и останусь навеки на дне. Любое наше сближение — обреченно. И я хочу, чтобы он согласился с этим, перестав предпринимать что-либо в мой адрес.

Но стоит только об этом подумать... О том, что могу отвадить от себя; что он отвернется, так легко согласившись... Как становится нестерпимо больно.

— Ты в полной заднице, Фелиция, — шепчу себе под нос, шагая за Катариной в забитой людьми улочке, зная, что никто не услышит. — Ты придумала себе столько всего. Накрутила себя настолько, что не видишь выхода, хотя по факту — все намного проще. И сейчас опять делаешь только хуже.

Мое моральное состояние оставляет желать лучшего. Я сама раскачиваю себя на эмоциональных качелях от грани «Я безумно хочу его» до «Лучше не подпускать и не давать чему-либо случиться», не понимая, как это остановить. Худшая задача в моей жизни, которая не поддается решению. Это тебе не законы радиохимии, Фоксхайд...

Но единственное адекватное, что я могу сделать сейчас и именно сегодня, — не поднимать с Наварро эти темы до обмена и вести себя непримечательно. Мне хватает рационализма, чтобы понять: если в хаосе пребываю я сама, то, по крайне мере сегодня, не должна приводить в этот хаос его. Ему нужна трезвая голова, сам упоминал, и мне не хочется становиться причиной каких-либо ошибок, только лишь потому, что решила заговорить о нас.

«Нас», которого и так нет.

Катарина права: пока стоит оставить все на суд времени. Иногда оно действительно расставляет все по местам.

Добираемся с ней до ее жилища, но проходим мимо него и проникаем далее в один из примыкающих широких тоннелей. Шум Ногалеса остается позади, постепенно угасая.

— Вы тоже поедете на обмен? — спрашиваю Катарину, довольно резво для своего возраста шагающую вперед.

Каждый раз удивляюсь, почему не воспользоваться каким-нибудь транспортом на таких расстояниях, но при этом радуюсь возможности больше ходить — так думается лучше.

— Нет, лишь провожу тебя. Правитель и сопровождающая группа уже ждут.

Киваю. Добираемся до очередного лифта, который наконец-то не везет меня к центру земли. Поднимаемся все выше и выше: начинаю чувствовать приятный сквозняк и в предвкушении жду, куда выберемся на этот раз.

— Заодно, кстати, увидишь теплицы, фермы, несколько складов и важных зданий, которые намеренно построены в самой Соноре, — добавляет Катарина, когда мы уже на движущейся платформе.

— А как это все скрыто от посторонних глаз?

Не успевает Катарина ответить, как лифт, дернувшись, останавливается на площадке. И я вижу объяснение... Глазам предстает удивительная картина: уходящая вдаль небольшая долина, окруженная высокими неприступными красными скалами и холмами. Они словно обнимают пространство, не позволяя кому-либо извне даже на минуту заглянуть внутрь и посмотреть на развернувшуюся здесь жизнь. Озираю каждый фут, стараясь запомнить все до мелочей, и чувствую луч солнца на щеке, прорезавший виднеющиеся молочные облака.

Неужели? Неужели я вновь на поверхности? Даже не верится...

Только сейчас на меня обрушивается факт того, как я на самом деле в этом нуждалась. Как все-таки не могу без воздуха и хоть какой-то природы, пусть даже ее пейзажи незамысловаты и суровы: песок, пыль, ветер, горы...

Первое, что замечаю: в пещерах и на выступах мелькают вооруженные люди в масках. Охрана сокрытой в долинной части Ногалеса серьезная — наверняка с той стороны Соноры никто и не рискнет сунуться в подобие ущелья, а если и сунется — его изрешетят пули. На скалах даже видны какие-то объемные оружейные установки: их широкие дула мрачно поблескивают под солнцем, обещая мучительную смерть от крупного калибра или же взрыва снарядов. По шее пробегает холод, хоть и чувствую жар погоды.

Отмерев, делаю шаг вслед за Катариной, и, наконец, мои ботинки погружаются в песок. Вспоминаю свой переезд в Тусон, недовольство по поводу вечно похрустывающих на губах песчинок и понимаю, как начинаю ценить то, что когда-то раздражало — так теперь соскучилась по песку, что первые минуты завороженно смотрю, как оставляю на нем следы.

Впереди виднеются массивные закрытые теплицы с треугольными стеклянными крышами: за прозрачными стенами — растущие культуры, цветы и даже небольшие деревца. Интересно, откуда сюда привозят плодородную почву? Невдалеке деревянные постройки, похожие на загоны для скота. Предположение подтверждается, когда появляется небольшое стадо коз. Вижу работающих тут и там людей. В основном женщины и подростки. Кто-то поднимает голову, обращая на нас с Катариной внимание, и приветствует, слегка поклонившись. Подмечаю разные ритуальные рисунки на телах и украшения на запястьях и лодыжках. Красиво. Не мешает ли работе?..

Пока молча идем с Катариной дальше, вижу по правую руку возникающие здания разной этажности: все из коричневого кирпича или темного серого камня. Наверное, здесь располагаются женщины и новорожденные малыши. В проемах окон есть натянутые прозрачные пленки — оно и ясно почему: защита от пыли и ветра.

Он, кстати, ласкающе проникает под одежду, и я на мгновение позволяю себе задержаться и замедлить шаг. Подставляю лицо вышедшему солнцу, которое частично видно сквозь возвышающиеся скалы.

— Наконец-то, — вдруг слышу чей-то низкий грубый голос, так похожий на Жнеца.

Даже вздрагиваю, оценивая схожесть. Отличие лишь в возрасте — он чувствуется в тембре. Катарина смотрит куда-то влево, и я, кажется, безошибочно распознаю говорящего, когда мой взгляд следует за ее. Дело даже не в нашивке с крупными буквами.

За спиной высокого человека в маске, покрытой серебряной краской и закрывающей половину лица, который обратился к нам и теперь идет в нашу сторону, замечаю виднеющиеся рукояти. Когда понимаю, что это нечто похожее на рукояти мечей, дыхание перехватывает. Каратель, а это именно он, облачен в такой же грузный бронежилет, который бывает на Жнеце, при этом его руки полностью закрыты длинными черными рукавами одежды, а голову покрывает тонкий серый капюшон.

Чуть наклоняюсь вбок, увидев, что он, скорее всего, отошел от своей группы людей: десять-пятнадцать вооруженных до зубов мужчин в масках ожидают его у здания. В первые секунды они осматривают нас с Катариной, и... Не все из них отводят от меня взгляды. Поеживаюсь, вновь переведя внимание на сокращающего до нас расстояние Карателя. Вот это, конечно, рост...

Он останавливается напротив нас и целует Катарину в щеку: маска позволяет это сделать. За серебряными краями мелькают темно-карие глаза, мимолетно оглядевшие и меня. Каратель легким движением снимает капюшон, и я вижу, что у него такого же цвета волосы, как у Наварро, но намного длиннее — они затянуты в пучок на затылке, а часть белесых прядей закрывает уши. Схожий с Наварро изгиб губ.

— Что-то вы задержались, — хмуро выдает Каратель, отчего я вздрагиваю, вновь ассоциируя его голос с братом.

Кстати, где он? От груди будто тянется невидимая нить, желающая найти Наварро и соприкоснуться с его грудной клеткой. Это ощущение ввергает меня в смятение.

— Извините, правитель... — спокойно и с уважением говорит Катарина, потупив глаза.

Разглядываю фигуру Карателя, стараясь делать это не так очевидно. Наварро выше меня, Мэйвис тоже выше меня, но ниже Наварро, а вот его брат... действительно, великан: в нем точно не менее шести с половиной футов. Каратель не так фигурист, как Жнец, но подтянут, и мышцы на руках проступают так же отчетливо. Осанка сгорбленная, но это не мешает ему демонстрировать непринужденную энергию власти. Чувствую ее, как чувствую почти каждый раз в присутствии Наварро...

В горле пересыхает, и я тяжело сглатываю.

— Нет, все в порядке, — вдруг машет он рукой, словно все — пустяк, и далее уже с откровенным любопытством рассматривает меня: — Просто брат выел мне мозги без ложечки, где там его пленница...

Каратель одаривает меня беззлобной ухмылкой, на что я рефлекторно робко и коротко улыбаюсь в ответ. Даже слово пленница не коробит. Первое впечатление некоей безжалостности чуть рассеивается. Хотя наличие пистолета на боку, торчащие рукояти за обоими плечами, а также несколько длинных ножей спереди могут говорить об обратном...

— Так ты и есть Фелисидад? — Манера иронично тянуть слоги у него как у Жнеца.

Не чувствую в его тоне подкола или агрессии: лишь безграничное любопытство и даже какое-то скрытое ребячество, что ли... Забавно.

— Фелиция, если можно, — осторожно поправляю его я, сложив руки перед собой: бронежилет чертовски тяготит, но стараюсь не выдавать дискомфорта.

Память пронзает воспоминание, как Наварро назвал свое имя вчера, и я... вдруг понимаю, что хочу, чтобы только он звал меня Фелисидад. Словно тоже желаю ввести маленькое, негласное правило. Готова даже создать собственную религию и обдумать подоплеку к этому правилу, если понадобится, лишь бы только его губы произносили: «Фелисидад...»

— Ты нравишься моей женщине, — резко произносит Каратель, уперев руку в бок, и я сначала хмурюсь такой внезапной смене темы.

Соображать приходится недолго.

— Я не претендую на Мэйвис, если что, — вырывается у меня прежде, чем обдумываю саму шутку и стоит ли такое говорить предводителю второго клана Ногалеса...

Каратель смотрит на притихшую Катарину, затем снова на меня и разражается громогласным хохотом. Про него ведь говорили, что он импульсивен и более эмоционален. Хм, что ж, кажется, так оно и есть...

— О Смерть, да вы даже похожи! — цокает он, возведя руки к небу. — За словом в карман не полезете. Но возрастом ты явно младше моей Мэйв.

Моя Мэйв. Ну надо же, как мило...

— Да. Мне тридцать, — вежливо отзываюсь я, перекатившись с пяток на носки, чтобы унять возникшее волнение о том, стоило ли так юморить...

— А-а-а-хк, — кряхтит Каратель, смешно взмахнув ладонью. — Ни о чем. Доберешься до моих пятидесяти двух и узнаешь настоящую жизнь.

Общение с ним вызывает странный диапазон эмоций: хочется снова пошутить и посмеяться, но в то же время — держать ухо востро. От Карателя исходит не меньшая опасность, чем от Жнеца, факт. Но есть какая-то необъяснимая легкость в репликах, какой-то дружелюбный настрой, если это вообще применимо к человеку, полностью обвешанному холодным оружием и являющемуся вторым по значимости главарем Ногалеса... И что поразительно — это все с учетом озвученного возраста. Каратель не общается как пятидесятилетний мужчина.

— Вы выглядите моложе своих лет, — тактично говорю, выдав часть своих мыслей. — Ну, насколько я могу понять с учетом, эм, маски...

— Нравится? — с какой-то мальчишеской гордостью тыкает пальцем Каратель в посеребренную кость на своем лице.

Мы переглядываемся с Катариной, и я вновь рискую отшутиться.

— У вашего брата нравится больше, — заговорщически заявляю я, на что усмехается и она.

— Да ты глянь на нее! — Каратель хлопает в огромные ладони, затем указав ими на меня: — Ну, Фелиция... Задашь ты еще нам жару!

Кажется, в этот момент я чувствую незримые изменения в воздухе. Будто проносится вибрация, касающаяся моей кожи. Ощущаю присутствие знакомой энергетики за своей спиной и, прежде чем успеваю обернуться, уже слышу хриплый низкий голос:

— Не досаждай ей.

Из-за моего плеча появляется Жнец и остается стоять рядом. Он приветствует кивком Катарину, и та, поклонившись и улыбнувшись мне напоследок, разворачивается и уходит.

Украдкой смотрю на Наварро, чуть повернувшись. Лицо закрыто той самой крупной костяной маской, скрывающей почти все. По шее бегут мурашки, когда Наварро, не взглянув на меня, незаметно проводит ладонью по моей пояснице, словно в знак приветствия, и тут же убирает ее. Его ладони облачены в черные полуперчатки, в таком же цвете бронежилет и тяжелые зашнурованные ботинки. Лишь штаны сливаются с песком, а начищенные лезвия в отсеках сверкают под попадающими лучами солнца. На спине Наварро закреплен черный гладкий автомат.

Тихая радость от встречи охватывает меня наряду с волнением. Ловлю себя на том, что откровенно пялюсь. Любуюсь. Поэтому перевожу взгляд на повеселевшего Карателя, к которому чуть ближе подходит Жнец, немного закрывая меня собой.

— И не думал, — разводит руками Каратель, ища у меня поддержки. А потом слегка бьет кулаком в плечо брата, вновь застав врасплох сменившейся темой: — Ну что? Как насчет того, чтобы грохнуть сегодня этих ублюдков, забрать Мэйв и взорвать Тусон?

Мои глаза расширяются. Приоткрыв рот, застываю, в ожидании уставившсь на Наварро, который, уперев руки в бока, наблюдает за Карателем. Повисает пауза, и тот вновь хохочет во весь голос.

— Фелисидад нужно время, чтобы привыкнуть к твоим манерам... — досадливо сообщает Жнец, вновь получивший тычок в плечо, но я слышу и в его голосе насмешливые нотки.

Да уж, специфичный юмор у этой семейки... Беру себя в руки, вновь с затаенным дыханием вслушиваясь в диалог двух настолько разных братьев. На мгновение кажется, что Наварро больше тянет на звание старшего брата, чем Каратель.

— Вот пусть за поездку и привыкает, — отсмеявшись, говорит последний, скрестив руки на бронежилете и спрятав ладони под мышками. — Почему ты не приводишь ее в мой клан? Экскурсия по шахтам, все дела... Покажем ей боросиликаты.

— Не хочу, чтобы твои люди облизывали ее взглядами, — совершенно серьезно выдает Жнец, обернувшись на меня.

Его фраза приятно колет. Обведенные черным глаза ощупывающе проходят по мне, оценивая экипировку. Наварро одобрительно кивает, напоследок одарив меня пламенем, которое подмечаю в радужках, и мое тело тут же напрягается в желании ощутить больше. В желании коснуться. Оказаться в объятиях. Тело-предатель...

— Ладно, оставим ее на облизывание тебе, — похабно отбивает Каратель, подмигнув мне, отчего тут же теряюсь.

Даже не знаю, стоит ли реагировать на неприкрытую пошлость.

— Каратель... — В тоне Жнеца звучит предупреждение и даже нотка угрозы, и его брат тут же поднимает руки:

— Понял, не дурак. Несу чушь.

— На тебя так предстоящая встреча с Мэйвис влияет? — тут же с сарказмом нападает Наварро, на что я прячу улыбку, вновь оглядываясь по сторонам.

Группа Карателя уже куда-то разошлась, и мы на дорожке песка одни. Люди, работающие в теплицах и изредка проходящие между зданий, не обращают на нас внимания.

— И это тоже, — откровенно признается Каратель и вновь отмахивается: похоже, его любимый жест. — Ладно, жду вас, голубков, у машин.

Кивнув мне, Каратель уходит в дальнюю часть долины, где виднеется проход. Скорее всего, там собрались остальные. Мы остаемся с Наварро наедине: ветер чуть поднимает песок вокруг нас, закручивая в вихри. Жнец поворачивается ко мне, и я ощущаю растерянность и смущение. В свете дня воспоминания о ночи жгут сильнее...

— Поедешь с ним, Фелисидад, — без предисловий сообщает Наварро, приблизившись и осматривая меня таким проникновенным взглядом, что подкашиваются колени.

Смотрю на удаляющуюся фигуру его брата, на которой действительно сзади прицеплены длинные, изогнутые полумесяцем клинки, и возвращаю внимание Жнецу. Никаких лишних приветствий, никаких других касаний, но и никакой неловкости. Обеспокоенно прикусываю губу, заметив, как он зорко следит за этим. Затем мы смотрим друг другу в глаза, и ощущаю повторное раздражение, что за этой маской совсем ничего не вижу — в той, другой, часть его лица хотя бы дает какое-то понимание эмоций. Вновь мне остаются лишь глаза, в которых я вижу слишком много того, что опять переворачивает мои планы и желание мыслить стратегически вверх дном.

Понимаю, почему Наварро ведет себя чуть более отстраненно сегодня. И отчасти понимаю, почему не хочет брать меня в свой транспорт: все-таки мы едем на встречу с теми, кому он недавно угрожал, передав сообщение с Мэйвис. Интересно, с каким ответом вернется она и вернется ли? Дадут ли ей военные выехать вместе с ними?

И хоть немного по-девчачьи становится обидно, что не смогу лишний раз обменяться со Жнецом взглядами и провести еще немного времени хотя бы в течение поездки, все же покорно киваю. Мне кажется, он ценит то, что не спорю, — из-под маски мелькает краешек нижней губы, растянувшейся в одобрительной улыбке.

— Не выходи из багги, пока я не позволю, — продолжает Наварро, казалось бы, сухой инструктаж, но бархатные нотки в голосе ласкают, и я невольно делаю еще один шаг вперед. — Нацеплю на тебя мешок на выезде: ты помнишь, что входы в город скрыты и должны оставаться тайной. Ты не увидишь дорогу, по крайней мере, пока не выедем в пустыню.

Без пререканий принимаю условия, внимательно слушая дальше:

— Мне придется связать твои руки. Военные Тусона должны видеть тебя пленницей. И временно верну шокер. После сниму...

Последнюю двусмысленную фразу Наварро говорит тише: его низкий голос обволакивает меня, и я понимаю, о чем идет речь и как он будет снимать ошейник. И не только его...

Сколько мотыльков сгорело в твоем пламени, Наварро? И зачем тебе я? Зачем ты хочешь сжечь и меня? Зачем постоянно провоцируешь? Почему не оттолкнешь и стремишься навстречу? Я — пленница. Я — чужая. Я ведь тебе совсем не подхожу.

— В случае опасности Каратель уведет тебя.

Ты же делаешь только хуже. Запутываешь меня и себя еще сильнее...

Что на самом деле в твоих мыслях?

Что на самом деле отображается на твоем лице, когда ты говоришь со мной, смотришь на меня, касаешься моей кожи?

— Надеюсь, такой случай не настанет, — искренне шепчу я и на миг прикрываю веки, собираясь с мыслями. Говорю с горечью, которую, возможно, Жнец не чувствует, потому что пытаюсь скрыть шутливостью: — Тебе же ведь нужно будет снять с меня устройство, да и, помнится, остались и другие обещания к исполнению... Уж будь любезен...

Мы должны поговорить после обмена. Сначала поговорить, несмотря на горячие слова Наварро в купальне... А после — будь что будет.

— Какая строгая... — Его лицо в дюймах от моего, а ткань перчатки касается кожи: Наварро берет мою щеку ладонью, мимолетно оглаживая, отчего я в сотый раз погибаю. Вновь позволяю ему... — Я не нарушаю обещания. Главное — остаться в живых, остальное не помеха...

Наши дыхания сплетаются. Открываю глаза, столкнувшись со взглядом, полным вожделения. Он смотрит так, будто я уже принадлежу ему. Будто нет никаких преград. Будто все так, как и должно быть. И от этого становится невыносимо. Я обещала себе не начинать с ним разговор сегодня, обещала себе определиться и понять, чего хочу, обещала дать время все сделать самому...

Но Наварро — песчаная буря, которой плевать. Она сносит мои намерения. Мои сомнения. Мои вопросы. И обещает после подарить покой, если я решусь.

— Да... Останься в живых, пожалуйста, — едва слышно бормочу я, ощущая, как между нами вновь возникают незримые заряды и как меня вновь склоняет его энергетика, чье воздействие — хуже радиации. — Я сама возложу цветы и все, что захочет эта твоя капризная стерва-Смерть, на ее алтарь, если она не встретится с тобой сегодня.

Наварро на мгновение замирает. Затем касается большим пальцем моего подбородка, надавливая:

— Дерзко...

Свободной ладонью он немного приподнимает свою маску под мой ставший недоуменным взгляд. Короткая пауза в пару секунд... И то, что случается после, решает все за меня. За нас обоих. Без вариантов. Отключив все муки выбора.

Последнее, что успевает мелькнуть в гаснущем под чувствами разуме — меня никто никогда так не целовал. Неистово. Жадно. Агрессивно и нежно одновременно, сколь бы это ни сочеталось. Всепоглощающе отдаваясь процессу. Наварро накидывается на мой рот и ультимативно давит на язык своим, будто заставляя подчиниться. Будто он жаждал подобных слов, будто они ему приятны, но теперь вынуждает меня извиниться за наглое отношение к его религии. Его костяная маска царапает меня, словно в отместку, но мне глубоко наплевать.

Вцепляюсь в его волосы на затылке, перебирая пряди в ритм поцелуя. Раскрываю губы, обхватив его язык своим и перехватив инициативу. И Наварро склоняется в ответ. Это заводит до натянутых искрящихся нервов. До безумия.

Случается наша точка невозврата...

Так влажно. Так развязно. Так пошло. Мы раскрыты другу другу. Все обострено. На максимуме эмоций. Его рука притягивает мою талию, впечатывая меня в себя, насколько позволяет наша амуниция. Схватив другой ладонью за скулы, он углубляет поцелуй, замедляет его так, что возбуждение хлестко бьет по каждой клетке. Неспешный ритм слишком чувственный. Слишком острый. Слишком распаляющий. Я готова кончить лишь от дразнящего нёбо кончика языка...

Из меня вырывается грудной стон, который Жнец вылизывает ноту за нотой. Его пальцы давят, наклоняя мое лицо так, как удобно, и теперь я иду в сладкую атаку, прикусив его нижнюю губу. Холод костяной маски не отрезвляет меня, наоборот, подстегивает к крамольным мыслям: сорвать бы ее к черту!

Еле сдерживаюсь...

— Только попробуй сделать так еще раз, — оторвавшись от моего рта на секунду, с тяжелым дыханием шепчет Наварро, буквально имея меня глазами.

— Попробую, — нагло хриплю я, вновь прикусив его нижнюю губу и зализав место укуса.

Гортанный мужской рык оседает в моем теле, когда поцелуй моментально переходит в эгоистично-властный. Его губы владеют, разгоряченно проводят по моим. Прогибают меня, уничтожают, вынуждая раствориться в частицах.

Все мои мучительные мысли утром стали бессмысленны... Я не просто обожглась, хотя так старалась сберечь себя. Я — мотылек, который стал пеплом. Мотылек, который ни о чем не жалеет и больше не будет жалеть...

Разрываю поцелуй, не в состоянии дышать. Кислорода между нами нет, сожжен сумасшедшей пылкостью. Даже ветер вокруг будто замер, не решаясь нам помешать. Лихорадочно касаюсь чуть взмокшей мужской шеи, пока ладони Наварро в ответ стремительно поглаживают мои щеки. Он поправляет маску и прислоняется ею к моему лбу.

— Смерть не встретится со мной сегодня, — уверенно шепчет Наварро, проницательно смотря в мои затуманенные страстью глаза. — Она когда-то послала мне тебя. Ты — моя погибель, Фелисидад. Но меня не остановит даже это...