Глава 28

Как мне повезло с Катариной! Она как реакция фосфора с кислородом, дающая свет в этом беспросветном безумии всего. Катарина не спрашивает ничего из того, что может вызвать серьезный поток слез. И именно ее чувство такта помогает проглотить их, когда я падаю на отведенную постель. Думаю, что не смогу уснуть, но организм решает бороться со стрессом радикально и попросту отправляет меня в сновидения, не позволяя заниматься самоедством.

Жнец так и не приходит. Не приходит он и на следующий день. Насколько я смогла его узнать за это время и понять хоть какую-то крупицу намерений в отношении себя, это странно. Я же по-девичьи жду встречи и одновременно с этим отвергаю любые мысли о ней.

И о нем.

Два дня подряд я только и занимаюсь тем, что покорно помогаю Катарине, обсуждая что угодно, но не бурю, приближающуюся войну или нас с Наварро. Затем ухожу работать к Системе — там есть чем заняться. Намеренно оставаясь у установки подольше, словно дразню судьбу нарушением завета, хотя это опрометчиво глупо с учетом заявленных доз облучения. Иногда украдкой выискиваю глазами на улочках города Карателя — вдруг заглянет в эту часть? — и жду весточку по поводу встречи с Мэйвис. Все что угодно. Но не концентрируюсь на болезненном воспоминании о разговоре с Наварро в той комнате...

К исходу третьего дня он все-таки объявляется в Системе.

Наварро неторопливо обошел своих инженеров, останавливаясь и общаясь с каждым, пока я старательно делала вид, что не замечаю его. Это продлилось недолго: когда в полумраке отведенного мне рабочего уголка я склонилась над столом в изучении расчетов ториевого топливного цикла, не смогла не прочувствовать, как пристально Жнец пялился на меня.

— Вихрь сообщил, что ты проводишь здесь три, иногда и четыре часа вместо оговоренных двух.

Увы, я подскочила, ощутив присутствие сзади. Не обернувшись, поняла, что он подобрался слишком близко, и невольно вспомнила ту ситуацию в купальне. Испытанное тогда удовольствие схлестнулось внутри с ожившей ныне злостью на брошенные мне недавно реплики.

— Вихрь — молодец, он хорош в математике... — с открытой язвительностью ответила я, боясь сделать хоть шажочек назад, чтобы не врезаться спиной в грудь Наварро.

— Фелисидад...

— Оставьте меня, правитель, — с уверенной ироничностью продолжила я, услышав, как он откатил мой стул, освободив место, и сократил расстояние между нами. Затылок овеяло чуть тяжелым дыханием Наварро. — Вы мешаете работать. Ваша Система требует точности, а вы отвлекаете меня разговорами.

— Твоя строптивость выйдет тебе боком.

Низкий рокочущий голос пробудил что-то спящее внутри, и захотелось топнуть ногой от того, как физически я все же на него реагировала. Наварро тут же накрыл мою ладонь, занесенную над вычислительной машиной, своей, прижавшись грудью к моим лопаткам.

Сердце моментально пустилось в пляс. Я замерла, чувствуя исходящий жар, проникающий под кожу. И его объятия.

— А твои оскорбления уже вышли боком тебе самому: как видишь, я не желаю твоего общества, — дрогнувшим голосом продолжила наступление, не оборачиваясь, но не в силах избавиться от его рук, опутавших меня. — Хотя постой: правителю в обществе животного в любом случае быть не пристало.

Раздался тихий разочарованный стон Наварро, от которого к низу живота потянулся импульс.

— О Смерть... Не предполагал, что ты можешь быть настолько упряма из-за сравнения, которое к тебе не относилось.

— Не предполагала, что ты будешь настолько грубияном.

Я все же, не разворачиваясь, вывернулась из его хватки, исподлобья смотря, как некоторые коллеги обернулись к нам. Но тут же вернулись к своим делам.

— Тебе чертовски повезло, Фелисидад, что из-за бури и в преддверии обряда у меня так мало свободного времени, что некогда тобой заняться... — порабощающий шепот коснулся моего уха, отчего впору было стонать самой. — Но завтра после Песни Теней мы уйдем из собора. И тогда тебе несдобровать.

— Не надо меня пугать. Твоего ошейника на шее достаточно, — гордо вскинув подбородок и отвернув лицо в другую сторону, чтобы не позволить его щеке соприкоснуться с моей, резко сказала я. — А в собор я не приду.

Катарина вновь напомнила утром о некоем ритуале под названием Песнь Теней, на который соберется весь город. Но я посчитала, что мне нечего делать в главном соборе культа Санта-Муэртэ, тем более теперь.

Мои ягодицы невольно прижались к паху Наварро. Он навис надо мной сзади, вжимая меня бедрами в край стола, и я не могла сдвинуться, ощутив на шее сильные ладони. Послышался знакомый щелчок, а с моих губ сорвался судорожный вздох.

— Придешь, если не хочешь лишиться всего, что сейчас имеешь. — Ошейника, оставшегося после обмена, снова больше нет, и Наварро помассировал пальцами мою шею на месте крепления ленты, отчего хотелось закатить глаза и отдаться к чертовой матери и самому удовольствию, и ему, наплевав на все. — И я не посмотрю на то, что ты — моя. Не глупи из-за эмоций, Фелисидад. Своими фразами ты уже ходишь по краю.

В вибрирующе-тихом тоне, который поглощался гулом Системы и моим закутком рабочего места, я уловила серьезность предостережения, несмотря на касания.

— Я не твоя, Наварро. — Накрыв его пальцы на шее своими, попыталась убрать их, но мой мучитель тут же по-хозяйски развернул меня к себе.

Наши взгляды столкнулись, как два смерча в пустыне. На Наварро была та полумаска, в которой он спас меня из шахты лифта. Чувственная линия губ, подбородок, та сама ямочка — все вновь предстало взору. Вновь негласно принадлежало мне.

— Давай спросим об этом у твоего тела, которое однажды уже мне сдалось? — обольстительным шепотом произнес Наварро, без разрешения накрывая ладонью одно из полушарий моей груди через одежду.

Между нами — ни дюйма. Я прогнулась в пояснице навстречу. Прикусив губу, попыталась сдержать предательский стон. Ягодицы непроизвольно выпятились назад, и еще минута — я села бы на стол, разведя ноги.

— Напомнить, какой покладистой ты можешь быть? — Мне хотелось его одновременно и придушить, и накинуться на изогнувшиеся в дьявольской полуулыбке губы с диким поцелуем.

— Моя покладистость не имеет смысла, если ты и дальше будешь попрекать меня моей личной жизнью... — еле пробормотала кое-как сложившиеся в аргумент слова, и Наварро, напоследок огладив место, где под одеждой был скрыт сосок, благо оставил меня, чуть отодвинувшись.

Оглядев меня таким взглядом, чтобы впору было стать пеплом, он властно проговорил:

— Не надо думать, что я не знаю, где ты и что с тобой, раз тебя нет в моем доме. — И потянулся, чтобы коснуться пальцем моего подбородка, затем сделал еще один шаг назад, добавив с нескрываемым триумфом: — Ты придешь на ритуал, Фелисидад. А после мы поговорим.

И весь остаток того дня я провожу сама не своя...

***

День Песни Теней наступает слишком быстро. Катарина поведала мне, что обряд символизирует союз между Жизнью и Смертью, а также уважение к ушедшим. Ритуал состоит из приношений, молитв и даже музыки, которую позволительно исполнять во время поклонения культу, — отсюда и первая часть названия. В то время как «тени» намекают на присутствие духов и защитников, к которым обращаются за помощью и направлением. И проводить этот обряд будет не кто иной, как сам глава клана Ногалеса. На вопрос, а будет ли в соборе второй брат, я получила от Катарины лишь поджатые плечи.

С мучительным кряхтением сажусь в кровати, заспанным взглядом наблюдая, как Катарина перебирает рядом со мной разложенные на большом блюде бусины разных оттенков.

— Поразительно, что правитель до сих пор за тобой не явился. — В ее тоне слышится доброе ехидство, но нет упрека тому, что я все еще пользуюсь ее гостеприимством.

Ну а где мне еще оставаться в чужом городе, когда кое-кто решил так резво все испортить?..

— Катарина, ради всего того, чему вы молитесь, не начинайте эту тему... — Проведя ладонями по лицу, пытаюсь прийти в себя после тяжелого сна.

В котором ко мне полночи приходил Наварро.

— Из нас двоих задета лишь я. И мое достоинство! — сдернув тонкое цветастое одеяло и спустив ноги, зачем-то импульсивно добавляю я. Катарина прячет улыбку, продолжая возиться с бусинами и камешками. — Его завуалированное оскорбление спустила бы с рук только по уши влюбленная дура.

— Коей ты себя не считаешь, — резонно замечает Катарина, склонив голову набок.

— Естественно! — возмущенно выдаю я, встав с постели.

Захожу в примыкающую комнатку, где могу умыться, и сквозь шум воды слышу лукавый вопрос:

— Давай только уточним: ты не считаешь себя дурой или же влюбленной дурой?

— Очень смешно... — выглянув обратно с мокрым лицом, кисло говорю я, на что Катарина еле слышно хихикает.

Давлю в горле подступающий смех и глубоко вздыхаю. Приведя себя в порядок, выхожу обратно, и усаживаюсь на пестрые подушки у ее ног.

— Как мы узнаем, что локдаун закончился? — перевожу тему, выглядывая в проем, заменяющий окно.

Ногалес постепенно просыпается: слышится рокот багги на улицах, смех и возня детей и крики торговцев, открывающих лавки. За эти дни перестала удивляться тому, как синхронно город погружался в покой и вставал навстречу новому дню. Я чувствую себя здесь как в коконе, забыв о том, что происходит где-то далеко в десятках миль от нас...

— Через несколько часов после окончания бури дают централизованное оповещение, не пропустишь.

— Сколько длилась последняя? — опасливо спрашиваю я Катарину, залипнув взглядом на то, как она нанизывает алые бусины на тонкую леску.

Она закручивает на концах металлические замочки. Затем выдерживает паузу, хмурясь, и медленно говорит:

— Последний локдаун был год назад и длился около месяца...

— Месяц... — повторяю за ней с выдохом, вновь уставившись в проем. — Целый месяц парализации жизни из-за песчаной бури...

Самая уязвимая часть жителей долины — женщины и новорожденные дети — были эвакуированы в подземелье. Как и скот, и ценные растительные культуры. Наверху остались лишь сменяющие друг друга мужчины-работники и охрана, не покидающая своих постов даже в бурю. Тяжело представить, сколько усердия им требовалось, чтобы научиться бороться за жизнь в таких условиях. И защищать других.

— Ну вот. Готово, — довольно сообщает Катарина, отвлекая этим от непростых мыслей, и я вновь оборачиваюсь к ней.

Скрюченные пальцы поднимают аккуратное ожерелье из алых переливающихся стеклянных капелек, которое она протягивает мне с мягкой улыбкой.

— Наверное, неправильно будет просить тебя нанести необходимые рисунки на лицо или надеть платье, но... Если хотя бы это ожерелье будет на твоей шее, ты проявишь уважение. И правителю тоже понравится.

Я видела эти длинные в пол прямые платья из разных ассиметричных кусков ткани на женщинах на улице: иногда и Катарина носит такое, и несмотря на сгорбленную фигуру, ей очень идет. Но я точно не хочу менять свои удобные штаны и длинные рукава формы на что-то национальное. Возможно, потому что хочу сохранить свою индивидуальность и связь со старой жизнью. Возможно, в том числе из-за не потухшей обиды на Жнеца. О нанесении узора черепа на лицо и речи быть не может, поэтому...

Тут же хмурюсь ее последним словам, надувшись, но через секунду-другую принимаю подарок.

— Надену только потому, что его сделали для меня вы. Точно не для того, чтобы угождать Наварро... — последнее говорю полушепотом, буркнув себе под нос, и, застегнув на шее украшение, вновь поднимаю голову, чтобы поблагодарить Катарину за красоту.

И вижу блеснувшие слезы в ее глазах и нескрываемое удивление. Несколько раз моргаю, обдумывая, что сделала или сказала не так.

— Откуда ты... Он что... Назвал тебе свое имя?

Тут же касаюсь губ, в ошеломлении уставившись на Катарину в ответ. Черт, я только что нарушила данное Жнецу обещание не произносить его настоящее имя где-либо вслух... Для всех вокруг я должна обращаться к нему «Жнец» или же принятым «правитель». Ох, надеюсь, Катарина не сдаст меня.

— Извините... — тут же мямлю, опасаясь, что теперь меня ожидают какие-то серьезные последствия. — Я не хотела, правда. Забылась...

Но Катарина, вдруг коротко всхлипнув, лишь ласково проводит по моим волосам, сморгнув слезы, значения которых не понимаю. Напряженно выдыхаю, чуть уняв возникшее волнение. Стараюсь не показывать удивления ее жесту, который даже приятен.

— Я не знаю, что случилось между вами. Не знаю, что происходит в твоей голове, но знаю, как много тебе пришлось испытать здесь за столь короткое время, — тихо говорит она, и ее касания так по-матерински уютны. — Важно то, Фелиция, что ни одной женщине до тебя правитель не говорил свое имя.

Замираю, уставившись на Катарину, которая одаряет меня новой добродушной улыбкой, убрав ладонь. Не могу пошевелиться, переваривая ее слова.

— Что бы ты ни решила для себя, через что бы вы с ним ни проходили... Просто цени хотя бы это.

***

По ощущениям, в соборе в центре Ногалеса собирается весь город — от мала до велика. Но никакой толкучки или претензий к тесноте нет: люди, кто стоя снаружи и внутри, кто сидя на деревянных скамейках в главном зале, молчаливо ожидают начала. Если бы я оказалась на этом мероприятии в первый день, точно забилась бы в угол от страха из-за того, как выглядят жители сегодня. На лицах мужчин — маски, изображающие черепа, к которым уже привыкла, а вот женщины, девушки и девочки, абсолютно каждая, без исключения, сегодня с нанесенными черными и белыми пигментами на коже, которые тоже визуализируют черепные кости. В их волосы вплетены цветы разных видов, но преимущественно встречаются розы. По ощущениям, я будто попала на праздник восставших из мертвых... Как объяснила Катарина, на Песнь Теней даже женщины покрывают лица рисунками. Такой же имеется и на ее, и одна я выгляжу как белая ворона. Но на меня благо никто не обращает внимания, кроме пары женщин, стоящих у алтаря в темно-зеленых платьях и со множеством украшений на запястьях. Я назвала их про себя жрицами. Их внимание ненавязчиво, но все же считывается... С одной из них, кучерявой и темноволосой, мы пару раз пересекаемся взглядами, но я не могу различить эмоцию в нем или выражение лица не только из-за рисунка: расстояние уже таково, что без очков не понять.

Мы устраиваемся с Катариной на краю скамейки в глубине, но после я встаю и отхожу к стене, уступив место еще одной пожилой женщине, севшей рядом с ней. Обняв себя за плечи, прислоняюсь к прохладной поверхности. Беззастенчиво принимаюсь озираться по сторонам, пытаясь не думать о разговоре с кормилицей дома и о том, что вот-вот увижу Наварро. Высокие терракотовые своды собора перекрывают пространство, создавая ощущение бескрайности. Мягкий искусственный свет, проникающий через проемы-окна, распадается на полосы, ложащиеся на людей, убранство, ниши в стенах. Пламя множества свечей по периметру подрагивает от колебаний воздуха и неторопливого движения присутствующих. Стоит едва различимый аромат благовоний и более яркий — цветов. Приятно, отчего вдыхаю его полной грудью...

Мы с Катариной сокрыты в полумраке, и даже радуюсь этому, надеясь, что Наварро, несмотря на то что я единственная стою у стены и не имею красок на лице, не найдет меня взглядом в толпе. Все еще не могу понять послевкусия случившегося между нами и наставления Катарины. Или просто уперто не принимаю, на самом деле все давно поняв. Тряхнув головой и аккуратно поправив ожерелье, слышу начинающееся тихое хоровое пение, но не могу увидеть источник: кожа тут же покрывается мурашками восторга, а нутро наполняется какой-то сакральной гармонией. Впереди на подиуме широкий каменный алтарь: на нем в окружении свечей и цветов статуя скелета девушки, облаченной в алые и фиолетовые одеяния и капюшон.

И тут массивные резные деревянные двери распахиваются. Задерживаю дыхание и поворачиваюсь к вошедшему. Мне не нужно предполагать, кто это. Не нужно даже смотреть... Я чувствую знакомую энергетику, затопившую собой пространство: подчиняющую, властную, неизменную.

Наварро заходит в храм в окружении свиты. Борюсь с собой, но проигрываю, подняв глаза. Не могу отвести от него взгляда: бронежилета нет, он обнажен по пояс, и... Пора признать — он чертовски хорош собой. Далее идут непривычные его образу просторные темно-красные штаны. Никакого оружия, по крайней мере, я не вижу его со своего места. Лицо полностью закрыто осколком черепа, светлые волосы взъерошены, как если бы в них только запустили пальцы.

Наварро держит впереди фиолетовое полотно, уложенное на его согнутые в локтях сильные татуированные руки: на ткани — бутоны, камни и какие-то побрякушки, которые не могу различить. Насколько позволяет зрение, ощупываю каждый дюйм его кожи, пока он в окружении других мужчин молчаливо двигается между рядами скамеек к алтарю. Музыка и пение становятся громче, даря ощущение полета и чего-то неизведанного, словно я прохожу через обновление.

В волнении прикусывая губу, сильнее вжимаюсь в холодный камень стены, нервно перебирая бусы пальцами. Замечаю, что на обнаженную спину Наварро, ушедшего вперед и не смотрящего по сторонам, вдоль линии позвоночника нанесен повторяющий очертания позвонков рисунок, все тем же черным пигментом. Интересно, это новая татуировка или же временное изображение для обряда? И что оно значит?

Мысли отключаются. Завороженно смотрю на то, как из-за ходьбы линии на его смуглой коже чуть движутся изгибающейся змеей. Меня бросает в жар, отчего тут же касаюсь ладонью шеи и лба, нагло солгав себе о том, что это просто из-за свечей вокруг. Украдкой поглядываю на людей: когда Наварро останавливается у алтаря и поворачивается к собравшимся, все без исключения, даже те, кто сидят, встают и преклоняют колени. Все, кроме меня, потому что попросту не успеваю сориентироваться, а беспокоить сидящую через человека Катарину вопросами о манерах на ритуале не хочется. Надо было выяснить детали до начала. Так и стою на месте, дернувшись и с тревогой облизав губы, и надеюсь, что осталась незамеченной.

Поклонение длится несколько секунд, и жители Ногалеса вновь возвращаются в первоначальные позы. Выдыхаю. Наварро обводит весь зал цепким взглядом, словно сканируя каждого, и сначала мне кажется, что на нашем полутемном уголке он останавливается чуть дольше. Но нет... Развернувшись к алтарю, он возлагает полотно с подношениями. Хоровое пение постепенно сходит на нет, а мое сердце бьется все чаще, когда вижу, как и сам Наварро встает на одно колено перед алтарем.

Картинка пронзает меня до дрожи. Боюсь сдвинуться даже на дюйм и нарушить воцарившуюся атмосферу умиротворения своим сбившимся дыханием. Пожалуй, я впервые по-настоящему осознаю величие религии этих людей и могущество самого Наварро. Навсегда запечатлеваю под веками образ склоненного правителя Ногалеса перед самой Смертью и не замечаю, как мои губы, неподконтрольно разуму и подчиняясь лишь порыву души, шевелятся, вновь повторяя прошение не отнимать у нас будущее, которое так хрупко. Так эфемерно...