Глава 30

Ловлю себя на мысли, что впервые полноценно ощущаю запах Наварро. Его кожа сегодня едва заметно пахнет металлом, мылом и цветами вперемешку с благовониями, отчего так и хочется оставить на каждом малом квадрате жаркий поцелуй. Следую этому желанию, не пропуская ни дюйма, и мы синхронно двигаемся на кровати: Наварро устраивается поудобнее, подтянувшись наверх, я не останавливаю свой порыв, подстраиваясь.

Лишь на короткие секунды приподнимаюсь, чтобы снять с шеи ожерелье, но Наварро останавливает меня:

— Оставь его. Только его.

Прикусываю губу, теснее прижимая бедра друг к другу. Его пьянящий взгляд вызывающе бродит по моему телу, от шеи и ниже, и соски от одних лишь слов твердеют, призывно направленные к Наварро. И это не ускользает от его пристального внимания. Стыдливо переминаюсь с колена на колено, не зная, прикрыться или же наоборот: убрать волосы на спину, показав больше...

Но моя предприимчивость снова пробуждается, возвращая меня к первоначальным намерениям.

— Я не преклонила перед тобой колени на обряде... — опускаюсь к его животу вновь и сменяю признание на поцелуи, двигаясь по напрягшимся мышцам.

О да. Уже чувствую такую желаемую реакцию его тела. Это сводит с ума похлеще паров ртути, которые можно случайно вдохнуть...

— Зато какой сюрприз теперь: ты преклонила их в спальне... — охрипшим голосом произносит Наварро, и его цепкий взгляд пронзающими лезвиями продолжает шарить по моей фигуре.

Отрываюсь на миг, и мы смотрим друг другу в глаза. Излюбленный способ общения, когда не нужно пустых слов. Когда друг друга — дотла. И пусть лицо напротив навечно скрыто полумаской. Раньше раздражало, пугало, отвлекало; теперь — даже возбуждает.

Отбрасываю лишние мысли прочь: сосредотачиваюсь на тактильности, эмоциях Наварро и своих собственных. На каждой ласке по его телу.

Он вальяжно устраивается на локтях, приподнимаясь, отчего рельеф пресса под моими застывшими пальцами каменеет сильнее. Наварро все еще наблюдает за мной. Все еще делает вид, что не его ожидает сладчайшее падение. Словно лишь он здесь — хозяин положения.

— Если так будет каждый раз, готов прощать тебе оплошности на праздниках культа, — с непередаваемой наглостью говорит он, и, прежде чем вновь склониться к косым мышцам, напоследок вижу, как изогнувшиеся тонкие губы все-таки вздрагивают, когда мои локоны рассыпаются на коже его живота.

Намеренно смиренно молчу. Сдерживаю ответную дерзкую усмешку, прекрасно зная, что он может сейчас говорить что угодно — выдержки Наварро все равно не хватит. Границы власти мужчины заканчиваются там, где их перечеркивают губы его женщины.

Специально медленно провожу языком вокруг его небольшого пупка, и Наварро не может сдержать короткий тяжелый выдох. Касаюсь губами тонкой дорожки темных волосков. Удобнее сажусь ягодицами на пятки, неторопливо залезая пальцами за край его ритуальных бордовых штанов из тонкой ткани. Спускаю их дюйм за дюймом. Но больше не томлю, полностью сняв, и сразу беру в ладонь стоящий член.

Мое имя и тихая брань, которые срабатывают горячим хлыстом, огрев новой волной возбуждения, раздаются от Наварро в тот момент, когда несколько раз в кольце своих пальцев провожу по нему вверх и вниз, чуть сжимая. Немного выпятив ягодицы для удобства, касаюсь свободной ладонью своей обнаженной груди и... Наклоняюсь. Обхватываю губами головку. Опускаюсь ниже, вбирая в себя часть длины, чувствуя, как сама становлюсь бесстыдно мокрой.

По венам алым пламенем разливается эйфория от одного лишь осознания, что именно я приведу его к удовольствию.

— Вот так... — поощрительно шепчет Наварро, на что я накрываю другой ладонью его мошонку и стараюсь лучше, прикрыв веки. — Умница...

Если он продолжит так говорить, доведет меня до края и без взаимных касаний. На вкус Наварро — восхитительный, и не могу сдержать собственного стона, когда веду языком по члену, ощущая венки и бархат горячей кожи.

Моего затылка чувственно касаются пальцы, когда постепенно возвращаюсь наверх, стараясь не задевать Наварро зубами. Затуманенным взглядом ловлю, как он, сев, теперь опирается на одну руку и другой собирает мои волосы в хвост.

— Я хочу видеть каждую секунду... — Он не в силах скрыть легкую взволнованность в объятиях похоти, когда говорит это, а я с довольным мурчанием внутри продолжаю движение ртом.

Пускаю его глубже. Не размыкая губ, массирую языком.

— Каждое... твое... — Наварро в такт словам слегка двигает бедрами навстречу, отчего я прикрываю веки и, наконец, слышу и его короткий низкий стон. — ...движение.

Корни волос натягиваются, отчего кожа покрывается мурашками. Стараюсь не сбиться, дышу носом и теснее обхватываю языком его твердость. Что угодно, лишь бы продолжать дарить Наварро первоклассное наслаждение... Что угодно, чтобы сохранить пленящее превосходство.

Обхватываю ладонью основание, помогаю себе, ритмично направляя губы вверх и вниз. Немного ускоряюсь, и наши стоны — мой сдавленный, его рокочущий — в унисон разрезают пространство.

Впервые слышу его таким. Впервые вижу Наварро окончательно покоренным, и мое лидерство дурманит голову. Ну наконец-то! Хоть в чем-то я главенствую, пускай это продлится не так долго.

Склонившись перед тобой, склонила тебя самого.

Такой метод «через рот» работает всегда, Наварро.

Ты недооценил его — и это твое упущение.

Вновь веду языком по каждому дюйму. Вновь давление на глотку. Вновь настолько пошлые звуки, что прижимаю друг к другу бедра, сильнее стиснув полушарие своей груди. Настолько ухожу в процесс, настолько растворяюсь в прерывистом дыхании Наварро, помогая себе ладонью, что не сразу чувствую настойчивое прикосновение его рук к плечам.

— Иди сюда... — еле слышно говорит он, не дав довести до пика, и я с разочарованным стоном, случайно причмокнув, размыкаю рот и отвечаю:

— Но я хочу...

— В другой раз, — бескомпромиссно перебивает Наварро, и я не улавливаю момент, как оказываюсь под его разгоряченным телом, покрытым легкой испариной. — Моя очередь.

Влажный укус в шею рядом с краем ожерелья провоцирует мое шипение. Ерзаю под Наварро поправив волосы, забившиеся под плечи. Такой ошейник носить намного приятнее...

— Хочу заставить тебя пожалеть, что так резво перехватила инициативу... — Его слова обжигают, и я становлюсь пеплом.

В нем возродится что-то новое.

Новая я, принадлежащая этому мужчине.

С трудом восстанавливаю дыхание, облизывая губы, но досада от прерванных ласк длится не так долго: Наварро вдруг вытягивается надо мной, пытаясь что-то достать из углубления стеллажа над изголовьем кровати.

— Знаешь... Катарина намекала на... — переводя дух, сипло усмехаюсь я, наблюдая за странными действиями над собой, и затем чуть приподнимаюсь к оголенному торсу, чтобы укусить Наварро рядом с темным плоским соском. — ...то, что мы тут книги с тобой... читаем... Но я не думала, что...

Действиям находится объяснение, когда несколько серебристых квадратных упаковок падают рядом со мной, вынудив умолкнуть, а одна из них оказывается зажата в зубах Наварро.

— Знакомо? — не размыкая их, хмыкает он, и я еле сдерживаю идиотское хихиканье в ответ, которое, во-первых, собьет меня с вожделения, а во-вторых, покажется неуместным, но от комментария сдержаться не могу, вспоминая:

— Так вот где содержимое моего рюкзака...

Вновь поднимаюсь, когда смех в груди затухает, и провожу языком по ключице Наварро, снова нависшего надо мной

— Готовился ко встрече со мной, Жнец? — не могу не подколоть, припомнив ему нашу первую встречу.

Как мало нам было нужно, чтобы дойти от той жестокой пытки к пыткам подобным. Наварро, сканируя распластанную меня под собой проникающим под кожу взглядом, дразняще касается головкой члена моего напрягшегося в ожидании клитора. Ласково, но требовательно стискивает обе мои груди ладонями, и с губ срывается вздох. Его же, держащие презерватив, растягиваются в дьявольски соблазняющей улыбке. Затем он разрывает упаковку зубами, берет латекс одной рукой, направляя вниз, пока другая продолжает массировать, пощипывая, мой сосок. Я теряюсь в коротком стоне, выгибаясь навстречу.

— Как видишь, готовился... Подумал, вдруг полезешь в стеллажи, увидишь их, — легкий кивок на презервативы, валяющиеся рядом на кровати, и я слышу, как он надевает тот, — и вспомнишь не только о желании изучать химию.

Наварро не дает мне опомниться, осознать, переварить слова. Придумать какую-то игривую иронию в ответ. Замираю в томительном ожидании, наблюдая за ним из-под полуопущенных ресниц. Под мой судорожный вздох Наварро хватает меня за запястья, вдавливая их в подушку над головой, и я синхронно с этим жестом шире развожу согнутые в коленях ноги. И больше он не медлит. Теперь вся власть безоговорочно снова его.

Первый же рывок выходит таким глубоким и точечным, что не удерживаю вскрика, с силой вжав затылок в простыни. Наварро тут же впивается в мои раскрытые губы поцелуем, в котором языком повторяет следующее движение бедрами вперед. Поднимаю свои навстречу, принимая его в себя.

Черт, да до чего же охренительно...

Катастрофически не хватает кислорода. Низ живота стянут в искрящуюся петлю, и тело не помнит подобных реакций до Наварро. Не хочу думать о Райане, но я никогда так не откликалась ему.

Все было пресно. Обычно. Без пламени. Все когда-то было не то...

Наварро действительно раскрывает меня саму: показывает грани неистового блаженства, на которое способно мое тело, даже если раньше в сексе мне что-то не нравилось. Но самое главное, он и вправду заставляет чувствовать: не только каждый дюйм своего члена, с силой и глубиной проникающего в меня, но и самого себя. Всего. Без остатка. В абсолюте.

Его энергию, влияние, устремление ко мне — они становятся той частью меня, которую больше ничем не вырезать, не забрать, не уничтожить.

Мышцы неподконтрольно сжимают его член. Не могу перестать стонать в наш жаждущий и развязный поцелуй: если Наварро оторвется от моих губ, крики огласят пол-Ногалеса.

Снова рывок: медленнее, чувственнее, но такой же глубокий. Мои колени дрожат, прижимаясь к его бокам, и для удобства я кое-как запрокидываю ноги на взмокшую спину Наварро. От этого становится теснее, и наши тела превращаются в единое целое, без дюйма свободного расстояния. Я и сама покрываюсь пóтом: Наварро так прижимает меня сверху и так нагло продолжает целовать, что не могу дышать, не могу пошевелиться, не могу дернуться...

Да и не хочу, сходя с ума от жаркого трения и полного соприкосновения между нами. Тело кажется стянутой пружиной, которую наконец отпустили: когда его член вновь погружается в меня, я понимаю, что еще несколько мгновений — и это будет самый стремительный оргазм в моей жизни.

Снова толчок. Разрываю поцелуй, пытаясь ловить воздух. Жмурюсь, повернув голову набок. Еще один рывок.

— Наварро!.. — несдержанно вскрикиваю я, благодарно выгибаясь навстречу так, что болезненно поднывает поясница.

Выполняю обещание, связанное с его тайным именем. В ответ получаю тихий довольный рык и новый укус в шею под перезвон бусин.

Наварро буквально вдалбливает меня в кровать, и я не хочу, чтобы вес его сильного тела сверху когда-либо исчезал. Будто не вынесу этого. Не смогу без этого жить.

Запястья изнывают, но мне плевать: Наварро крепко держит их одной ладонью, а другой вдруг берет меня за скулы, повернув лицо к своему. Растворяюсь в его тлеющем взгляде, в котором читаю и восхищение, и кайф, и непривычную мягкость.

И тут... Он берет слишком быстрый темп. В следующие несколько рывков Наварро наклоняется и шепчет приказ:

— Кончай для меня, Фелисидад...

И после так развратно обводит мои раскрытые губы кончиком языка, что я больше не выдерживаю. Тело пронзает пульсация. Нервы будто рвутся на мельчайшие нити удовольствия. Те дрожат, пустив прибой, накрывающий меня. С совершенно беззастенчивым повторным вскриком имени на губах достигаю ярчайшего оргазма. Он вспыхивает напалмом и затапливает собой.

Я полностью дезориентирована. Чувствую лишь блуждающие по мне руки. Сведенные в судорогах ноги, впивающиеся в бока Наварро, еще вжимающего меня в постель. Теперь уже неспешные поцелуи, покрывающие лицо.

— О Смерть... Какая же ты отзывчивая...

Я будто разучилась дышать, ловя воздух раскрытым ртом и продолжая прижиматься к Наварро: он отпускает запястья, и теперь я могу вцепиться в его плечи, шею, спину... Не могу прийти в себя. Я уничтожена.

— На... Наварро, — едва могу прошептать, и он с непередаваемой нежностью касается моих губ своими.

Этот невероятный, непреклонный, неумолимый человек в маске проявляет нежность. После того, как довел до сумасшедшего оргазма.

Восстановить работу легких удается не сразу. Лишь тогда, когда заканчивается бесконечность, за которую Наварро наконец крайне неохотно приподнимается с меня, уходит в купальню и вновь возвращается.

То, что он делает дальше, вынуждает мельчайшим оставшимся крупицам стыда и разумности погаснуть в сознании: остаются лишь мои обостренные эмоции, новое дикое желание и второй раунд колоссального возбуждения. Только инстинкты, только ненасытность. Теперь понимаю, что он имел тогда в виду.

Наварро вскрывает следующую серебристую упаковку, натягивая прозрачный латекс на все еще стоящий колом член, а после несколько раз, как дикий кот, медленно слизывает с моего живота проступившие капельки пота.

Впору достигнуть новой вершины только лишь от этих первобытных жестов и последующего вопроса бархатным повелительным тоном:

— Как ты хочешь еще?

Моя грудь поднимается и опускается, пытаясь вернуть ритм дыхания, но блуждающий по ней взгляд Наварро и его язык, рисующий ритуальные узоры на моих ребрах, заставляет снова прерывисто дышать. Этой ночью он не даст мне уснуть. Не даст нам и паузы, пока не заберет все, присвоив безвозвратно и безусловно.

— С тобой — как угодно... — кое-как лепечу я сродни признанию, вновь выгнув спину, потому что губы Наварро захватывают кончик соска. А ведь раньше я не любила подобное...

Вдоволь насладившись им и другим, пока я комкаю простыни по бокам от наших сплетенных тел, Наварро приподнимается надо мной. В его глазах — обволакивающая изумрудная тьма, зовущая в сети. В такие желанные сети: пропасть, запутаться, остаться...

Выбираю все три. Выбираю его самого, вопреки всему тому, что между нами было.

— Тогда... на живот, Фелисидад.

Пальцы на ногах поджимаются. Во второй заход мой голос частично садится. Тело осыпают засосами, особенно на плечах и лопатках, когда Наварро рьяно вторгается в меня в четком и быстром темпе. Его ладони собственнически стискивают ягодицы, между которыми скользяще проникает член, пока слышатся шлепки кожи о кожу. И во вторую бездну мы падаем уже вместе: грубоватый рык сплетается с моим рваным стоном, и затем Наварро, сдавив мое тело и замерев на нем, заваливается набок, притянув меня в той же позе к себе.

Наши пальцы переплетаются. Дрожь проходит из одного взмокшего тела в другое, как гамма-излучение. Повернув голову, нахожу губы Наварро, которые тут же хищнически углубляют поцелуй. Вновь сожалею, что не вижу его лица полностью, но это длится недолго: действий, чувственности, ритма, стонов было достаточно, как и мелькнувшей ямочки на щеке, напрягшихся желваков во время экстаза и сбивчивого дыхания чтобы понять, как потрясающе было ему самому.

Со сладким напряжением внутри осознаю, постепенно засыпая в жарких объятиях: Наварро сделал это.

Возродил. Покорил. Завоевал меня. Сохранив и не растоптав мою суть. Напомнив, какой я могу быть рядом с правильным мужчиной. Хоть и вначале так неумолимо пытался сломать.

Как и осознаю то, что произошло это не за одну ночь. И меня больше не страшит ничего.