Глава 32

Неделю спустя...

Перекручиваю меж пальцев особенно крупную бусину ожерелья, водя по шее, и склоняюсь над документами и разложенной рядом на столе папкой дедушки. Хочу произвести последние расчеты и еще раз все внимательно проверить, с учетом новой поступившей от инженеров информации о характеристиках пород вокруг города. Работаю над вопросом организации хранения токсичных отходов переработки. Утром я навестила Катарину, успела помочь ей с последними стопками книг, и теперь снова здесь, в полумрачном зале Системы. Где чувствую приятный, умиротворяющий покой, позволяющий приостановить перемещающиеся в броуновском движении мысли.

В первые дни после встречи с Мэйвис было трудно сосредоточиться на отведенной работе. Долбаные наставления, вот тебе и результат... Я постоянно возвращалась мыслями к разговору, чувствуя разбросанные ею зерна сомнений. Надо сделать все, чтобы не дать им прорасти. А действия Наварро и вовсе не облегчали ситуацию, затягивая нас обоих в подобие черной дыры — возникшее и укрепившееся взаимное притяжение стало столь велико, что мне казалось, вот-вот дойдем до критического предела. До своей собственной сингулярности. Вопрос лишь в том, что нас ожидало дальше, за горизонтом событий...

Наварро не стал тогда лезть в душу с расспросами, а к просьбе оставить за мной право иногда приходить в Систему и спускаться к Катарине, — одним словом, не отнимать работу, несмотря на некий новый негласный статус его пары, — отнесся с лояльностью.

Дни продолжали быть похожими один на другой, но ночи... Каждый кадр воспоминаний о прошедших ночах в постели Наварро вынуждал теснее сводить колени, краснеть и прятать взгляд. Никаких условностей и правил: лишь бесконечное исследование друг друга. Опаляющее, не сходящее на нет желание. Зверский, сменяющийся по настроению на чувственный ритм. И... порой уничтожающе-прекрасные эксперименты. Стоило воскресить в памяти то, как Наварро, с позволения, привязал мои запястья цепями к изголовью и мучительно долго ласкал между ног, а после поставил в коленно-локтевую, не освободив мои руки, — как хотелось вновь томительно застонать в голос.

Мы мало говорили о его делах, в свободное время направив усилия на решения вопросов по обработке тория, и вот сейчас я вновь жду возвращения своего мужчины: знаю лишь то, что он ушел два дня назад с бойцами на какую-то разведку, обещав найти меня позже. Уж не знаю на какую, раз на поверхность до сих пор нельзя — долгожданное оповещение об окончании бури пока так и не поступило.

Монотонный гул, исходящий из-под площадки, на которой мы трудимся вместе с другими учеными Ногалеса, сегодня кажется тише. Объемы перерабатываемой руды снижены, и это еще один вопрос, который почему-то беспокоит и меня саму: куда теперь Наварро станет поставлять свинец, с учетом того, что произошло на обмене? Хотя он так часто упоминает о других неведомых мне городах, что кажется, запасной план есть, но все же... В последнее время я думаю об этом слишком часто.

«Как истинно преданная фаворитка правителя...» Как же хорошо было несколько дней без внутреннего голоска-предателя, притихшего на время!

Пальцы впечатывают данные в вычислительную машину, и я настолько ухожу в процесс, что не замечаю легкого дуновения сквозняка.

— Так, сколько у меня тут молей электронов... — бубню себе под нос, сверяясь с уравнением в записях, и, только снова занеся ладонь над клавиатурой, чувствую пристальное внимание на своей спине.

Ежусь, тут же вспоминая ощущения во время экспедиции в Соноре: чье-то наблюдение, блуждающий по телу взгляд, невозможность обнаружить подсматривающего. Но в этот раз... Воздух вибрирует от незримого присутствия, чью энергетику не спутать ни с кем.

Дрогнувшая рука откладывает зажатый карандаш, и я, повернувшись на стуле, медленно оглядываюсь. В полумраке вырисовываются очертания знакомой массивной фигуры в бронежилете и сливающихся с темнотой штанах: за эти дни я ласкала ее не раз, как и ее обладатель — меня. Оцепенев, задерживаю дыхание, заметив, как блестят глаза Наварро за костяной маской, когда по ним скользит тусклый луч лампы, и он делает шаг вперед.

— Моей жизни угрожает не уровень здешней радиации, а инфаркт. Который я точно получу, если ты снова так подкрадешься... — лепечу я, приподнимаясь с места навстречу.

Он вальяжно, без шума сокращает оставшееся расстояние. Тону в его объятиях, которые грозятся сломать мои кости. Маска не позволяет поцелуя, и я не рискую немного приподнять ее сама, как Наварро тогда до обмена. От него пахнет сталью, дорогой и пустыней.

— На радиацию и инфаркт вряд ли смогу повлиять, но в остальном — твоей жизни ничего не угрожает, если ты со мной, — с усмешкой шепчет он в мои волосы, пока руки по-хозяйски лениво проводят по телу: от бедер выше, оглаживая в конце мои лопатки.

Мы немного отстраняемся друг от друга: приподняв подбородок, заглядываю в мерцающие радужки напротив, в которых плещется жажда и постепенно растворяется тоска.

— Это-то меня и страшит... — вырывается у меня прежде, чем успеваю осознать, и когда Наварро недоуменно наклоняет голову набок, я, вздохнув, уточняю, отойдя еще на шаг обратно к столу.

— Если представить, что тебе придется меня от чего-то защищать, получается, вынужденно ты подставишь себя. — Сажусь обратно, видя, как и он обходит меня, располагаясь на соседнем стуле. — Я к таким жертвам, в отличие от твоей стервы-Смерти, не готова.

Наварро неторопливо откидывается на спинку: лезвия, размещенные в отсеках бронежилета, предупредительно блестят. Он складывает в замок ладони, расположив их на животе, и расставляет ноги.

— Какое неслыханное святотатство.

Я скучала не только по нему. Но и по этим извечно ироничным оттенкам в диалогах между нами.

— Мне можно. Я ей не поклоняюсь и поклоняться не буду.

— Еще одно слово, Фелисидад, и я найду достойное применение твоему нечестивому языку, — обманчиво мягко говорит он, цепко озирая меня.

— Не нужно... Мой нечестивый язык уже показал себя в деле. — Наварро точно заткнул бы меня поцелуем за эту откровенную соблазняющую наглость, будь мы одни, а он — не в этой маске. Но мне не везет, что мы не в его спальне. — И сейчас покажет еще раз: готов выслушать размышления насчет отходов?

Он снова усмехается. Как притихший, но готовящийся к прыжку хищник, все так же пристально наблюдает за мной. Мне кажется, это всегда будет действовать как отрезвляющий холодный душ и одновременно — сжигающее к черту пламя. С Наварро не расслабишься...

Кое-как взяв себя в руки, рассказываю, получив молчаливое согласие:

— Руководствуясь теми картами и сведениями, которые у вас есть, мы с твоими инженерами нашли в Соноре горную цепь с пещерами, где-то в пятидесяти милях отсюда: внутри них можно организовать хранение протактиния, не боясь, что отходы обнаружат и используют, а также не переживая за сейсмическую активность. — Придвигаю документы ближе к Наварро, который переводит внимание на них, весь обращаясь в слух. Указываю карандашом на важные пункты: — В идеале протактиний нужно захоронить как можно глубже, так как он относится к первому классу отходов, а значит, к самому опасному типу. И желательно в гранитном массиве, в сухом подземном помещении. Но гроты тоже подойдут.

— Это будет непросто, — дослушав меня и выдержав паузу, тихо говорит Наварро, задумчиво осматривая бумаги. — Из-за нехватки техники, специалистов и маршрута, который не протоптан. В тех краях есть радиационные очаги, оставшиеся после войны. Они мало исследованы.

— Знаю, — с сожалением говорю я, и мы вновь сталкиваемся взглядами. — Но ты не можешь оставлять эти контейнеры здесь, Наварро. Это опасно для города. Станет еще опаснее, если на город нападут — доступ к таким отходам должен быть ограничен. А хранение — организовано корректным образом.

Понимаю, как лицемерно звучат мои рассуждения, когда и сам Наварро собирается использовать протактиний против живых людей, но не могу не выразить беспокойство по поводу то, что может случиться, если радиоактивный элемент захватят военные Тусона. Мне кажется, он считывает мой двоякий настрой, по-своему восприняв информацию: есть ощущение, что за маской уголки губ растянуты в одобрительной усмешке.

— Твои переживания о Ногалесе льстят, — довольно проговаривает Наварро, наклонившись вперед, на что мои щеки багровеют: ощущаю распространившееся по лицу тепло. — Ценю это.

— Я просто мыслю, как ученый с адекватным восприятием мира. В отличие от вас, мужчин, которым только бы помахать пистолетами друг перед другом, — мямлю, сгребая бумаги под проницательным взглядом, в котором пляшут искры. Взволнованно поправив волосы, затянутые в хвост, спрашиваю, чтобы перевести щекотливую тему преданности тем или иным идеалам: — А с какими новостями пришел ты?

Наварро отклоняется обратно, вдоволь насладившись моим смятением, и размеренно-тихо, словно намеренно лаская слух низким тембром, проговаривает:

— Не с самыми приятными. Мои внедренные люди передали, что буря хоть и задержала бойню между отрядами Финикса и Тусона, тем не менее в районе последнего постепенно стихает. А это значит...

Он выдерживает многозначительную паузу, выудив из кармана бронежилета короткий стилет, и принимается искусно крутить его.

— Что вскоре война разгорится в полную силу... — шепотом завершаю я, не в силах оторваться от игры света на лезвии. Сбрасываю с себя наваждение, вновь глядя на Наварро, и недовольно спрашиваю: — Вот объясни мне. Я, пожалуй, слишком глупа, чтобы понять сама. Объясни, как человек, который в этом разбирается, как правитель огромного подземного города, в чьей власти столько людей, да и как мужчина. Почему человечество так стремится перегрызть друг другу глотки?

— Спрашиваешь у мужчины, который, как ты выразилась, размахивает пистолетом? — Сарказм так и сочится в его голосе, на что я закатываю глаза и ворчу в тон:

— Ну, в данном случае ножом, — киваю на виртуозно вращающееся в пальцах лезвие, сложив руки на столе. — Все-таки в чем смысл? Зачем вам это? Окончательно самоуничтожиться после всего пережитого планетой?

— Так говоришь, будто ты к человеческому роду не относишься.

— Я — не мужчина, слепо жаждущий власти, — тут же отбиваю его безобидную колкость, на что Наварро вздыхает:

— Этого желают не все. Я знаю о населенных пунктах за цепью дальних гор, в глубине страны, которые сосуществуют в мире. Военные Тусона и Финикса так же амбициозны, как и глупы. А нам нечего терять, так как Смерть для нас смысл всего. Плюс неистлевшая вражда территорий двух стран, где когда-то все началось, вспомни об этом. Вот тебе и причины. — Его настрой меняется: он говорит это без лишней надменности, как если бы мы действительно на равных обсуждали животрепещущую тему.

Он не пытается казаться выше, лучше, умнее меня, лишь разъясняет свою позицию и логику. И это согревает нутро. Нахмурившись, внимательно слушаю дальше.

— Разве эгоизм и тщеславие имеют границы, Фелисидад? Я считаю, что нет. Отсюда все конфликты.

— Все когда-то началось не совсем с вражды, а как раз с поставок нейтронных бомб, — пытаюсь контраргументировать. — Мексика хотела помочь организовать переворот в Штатах.

— Ничего она не хотела. Ты вновь видишь только часть, — парирует Наварро. — Мексиканцам были нужны деньги. Для обустройства собственной жизни, которая, как мне известно, по стране была намного ниже уровнем, чем в соседней Америке. Всего лишь деньги. Какая разница, что и кому продавать, если за это платят, а дальнейшее тебя не касается?

— Крайне удобная и эгоистичная позиция, — скрестив руки на груди и тоже откинувшись на спинку стула, говорю я, чувствуя, как же это все не вяжется с моим собственным мироощущением. — Тебе ведь тоже как потомку тех поколений все равно, куда идет свинец, который ты реализуешь. Тебя ведь беспокоит благополучие твоего города и те ресурсы, что вы получаете взамен, не так ли?

Слышу, как Наварро вновь усмехается, одним ловким движением убрав нож в карман. Бр-р. Не хотелось бы стать его противником на поле боя: что-то подсказывает, управляется он с холодным оружием так же шикарно, как и играется. То, как он молниеносно приставил клинок к паху Райана, только подтверждает догадки. Интересно, сам Наварро помнит, как сказал мне: «На твоем месте я бы его отрезал?»

— Верно, но когда речь именно о свинце. С момента, как военные стали интересоваться исходным материалом, мой подход изменился. И заметь, в отличие от предков, я не проявляю безразличие. Не позволяю забрать торий взамен хоть на самые дорогие ресурсы и вновь сделать с его помощью бомбу. — Визуализирую, как за маской брови Наварро убедительно изгибаются, а на лбу прорезаются морщинки. — Спустя почти четыре столетия этой территории не плевать, что произойдет на соседней после таких поставок. Которые таковыми и не являются: у нас, в отличие от тех мексиканцев и их бомб, торий хотят попросту отобрать силой. Есть разница.

Между нами повисает молчание. Кусаю губу изнутри, глядя на Наварро, к которому подошел один из моих новоиспеченных коллег, показывая что-то на планшете, и ухожу в глубокие размышления об услышанном.

Все равно как-то слишком много двойных стандартов. И с той стороны Соноры, и с этой, — взять хотя бы намерения и угрозы самого Наварро.

— Когда буря стихнет, что ты предпримешь? — все-таки вновь озвучиваю вопрос, мучающий меня эти дни, когда инженер отходит от нас.

Наварро вдруг встает с места, лениво потягиваясь, и подает мне руку. Вкладываю ладонь в его, ощущая легкое покалывание от прикосновения и сжатия пальцами моих. Поднимаюсь и придвигаюсь ближе.

— Если тебя это утешит, я дождусь того, что предпримут они. — Наварро другой ладонью захватывает пряди моих собранных в хвост волос, перебирая их. — Как ты уже заметила, я умею подкрадываться, а значит...

— Умеешь выжидать... — тихо шепчу я, когда он встает в непозволительной близи. Выглядываю за его плечо, проверяя, не смотрят ли на нас его люди. Все еще смущаюсь от того, что можем вызывать к себе чье-то внимание. — И ты не отступишься?..

Наварро очень долго смотрит в мои глаза, оставив волосы и приподняв мое лицо за подбородок. Затем говорит так тихо, словно делится самым сокровенным секретом, хоть и зная, что тот ввергнет меня в ужас никуда не исчезнувшей непоколебимостью:

— Нет. Но сделаю все, чтобы это не затронуло детей, Фелисидад. В отличие от Фергюсона и Адамса, я понимаю ценность крови следующего поколения. Ее ни к чему проливать просто так.

Тело покрывается дрожью от его слов. Мысли разлетаются стаей испуганных птиц, но я нахожу в себе силы продолжать, ощущая, как мягко он ласкает пальцем мой подбородок:

— Может, они успеют эвакуироваться до того, как... Ох, Наварро, да этим чертовым протактинием ты навредишь всему живому! — Эмоции берут верх, и я с сожалением отстраняюсь, взяв и аккуратно опустив его запястье. Будто избавляюсь от ядовитого, хоть и сладкого дурмана. — Пойми ты это. Придется думать и о детях Ногалеса тоже.

— Ты ждешь от меня милосердия? — В голосе Наварро прорезаются стальные нотки.

Он не отступает, но и больше не касается меня, хотя дистанция остается неизменной. Близко друг к другу, так, что чувствуется тепло наших тел, сплетенное в единую плотную энергию.

— Я жду... — тяжело вздохнув, говорю я, но запинаюсь... Замолчав, пробую заново: — Я просто хочу мира. Спокойного существования. Хочу просыпаться рядом и...

В этот раз молчание длится дольше. Успеваю снова нервно обкусать губы, потому что ни тесное соприкосновение с замершим Наварро, ни его взгляд, властвующий надо мной, ни мой собственный страх показаться слишком откровенной не облегчают задачу.

— Говори.

Хоть в перекатывающихся низких нотах и слышится приказ, среди прочего я, кажется, впервые чувствую еще и искреннюю просьбу. Именно просьбу. Он действительно хочет знать то, что так малодушно скрываю, потому что одно дело — отдать свое тело, другое — раскрыть душу. И это опрокидывает меня.

Поддаюсь порыву и впиваюсь пальцами в лямки бронежилета, притягивая Наварро еще ближе, и пылко шепчу, не в силах остановить поток терзающего признания:

— Хочу просыпаться и знать, что сегодня ничего не случится. И не жить в страхе, что случится завтра. Что у нас... черт возьми, не отнимут время, которое на самом деле является единственным бесценным ресурсом. Как вы этого все не можете понять?!

— Фелисидад...

— Я хочу, чтобы у меня было это время, — выпаливаю в конце, понимая, что обратно дороги нет. Своеобразно, но я призналась. Призналась первая... — С тобой, Наварро.

После неудавшихся отношений, чуть не закончившихся браком, идти на такое — риск. Но я не смогла иначе. Наварро тут же обеими ладонями берет мое лицо, которое пытаюсь спрятать на его груди, и заставляет смотреть в глаза. На мгновение даже кажется, что никакой маски между нами нет, настолько и в его взгляде обнажены все чувства, которые он ответно испытывает ко мне: даже если они никогда не будут озвучены, я знаю, что они есть. Они существуют. Они оседают внутри меня, направляемые его взглядом, как самые тяжелые, но нужные радиоактивные частицы.

Слегка дрожу в его хватке, когда он едва слышно произносит:

— Мне приходится принимать непростые решения, Фелисидад, и для своих людей я в первую очередь тот, кто должен заботиться об их благополучии, даже если это означает выгрызть справедливость войной. Даже если цена всему — Смерть. Но ты... Для тебя... Если я буду знать, что ты рядом, за моей спиной... Я сделаю все, чтобы у нас было это время.

К моему лбу прикасается холод, источаемый поверхностью маски. Прикрываю веки, удерживая под ними тонкую волну подступивших слез, и впитываю в себя отголоски бархата его голоса.

— Я редко даю обещания, но сейчас готов пообещать тебе, что... — следующие слова даются Наварро нелегко: для того, чтобы убедиться в этом, даже не открываю глаза, замерев в ладонях, ласкающих мои щеки, — ...применю протактиний в последнюю очередь.

Сначала будут пули. Лезвия. Орудия. Кулаки, ломающие кости. Реки крови, багряным ливнем обрушившиеся на Тусон и Финикс, если того пожелает правитель Ногалеса. Ад останется напоследок. Так я трактую его уступку и, всхлипнув, шепчу:

— От этого ничего не изменится...

— И не должно. Ты просто должна принять этот факт. Это зрело слишком давно. Нам не избежать столкновения, Фелисидад, и вопрос лишь в том, кто первым дойдет до точки невозврата. — Наварро вновь прислоняется лбом к моему, и так мы стоим целую вечность, молчаливо наслаждаясь полноценными объятиями, которые раскрыли навстречу друг к другу.

Часть моей души сопротивляется. Отказывается принимать, желая громко прокричать на весь мир, какие же иногда люди у власти, принимающие жестокие решения, глупцы. Что все это — полумеры. Но другая часть, просто безвольно обмякнув, больше не шевелится. Человеческую натуру не исправила даже Всемирная война, о чем тогда речь... А я — не героиня, которая в одиночку сможет спасти этот мир. И стоит ли в принципе его спасать?

Спустя долгие минуты, когда я, наконец утерев несколько одиноких слез безысходности, мягко высвобождаюсь из сильных рук, Наварро поворачивается к столу, осмотрев его, и вновь обращается ко мне:

— Если здесь закончила и готова потратить свое бесценное время на меня, то я украду тебя.

Он пытается вернуть ту легкую иронию между нами. Сдерживаю усмешку, всхлипнув в последний раз, и полностью утихомириваю разбушевавшуюся бурю внутри. Если я хочу времени для нас, то должна научиться ценить каждую проведенную секунду рядом с Наварро. И пока будущее нас не поглотило, я сосредоточусь на текущих событиях, выжимая из них все, что смогу: каждый поцелуй, каждое касание, каждую его редкую улыбку. Даже в таких спорах есть изощренное удовольствие. И я буду ими наслаждаться, пока дышу.

Будь что будет.

— Как тогда из пустыни? — заинтригованно спрашиваю я, не позволяя себе больше погрязнуть в отягчающих мыслях.

— Как тогда из пустыни, — хитро отвечает Наварро и уводит меня из Системы.