Глава 33

Наварро ведет меня по тоннелям, и по внутренним ориентирам после подъема на лифте мы оказываемся где-то рядом с выходом на поверхность у долины. Но не достигаем ее, оставшись в скалах: Наварро открывает решетки, пропуская меня вперед, и мы уходим в новый каменный коридор, в котором, кстати, нет ниш и алтарей.

Слышится щелчок, и Наварро включает фонарь, выуженный из бокового кармана: сегодня на нем, помимо оружия, еще и небольшая рация, которая пока зловеще молчит.

— Могу узнать, куда идем? — спрашиваю в нетерпении, когда он берет меня за руку.

Пока шли по Ногалесу, этот жест собрал немало коротких взглядов: Наварро они совсем не беспокоили, а вот я не во всех заметила добродушие и радость. Все-таки нужно обсудить с ним мой статус: не хочу становиться причиной недовольства его народа. Вдруг есть традиции, которые мы нарушаем нашим... союзом? И Наварро почему-то их игнорирует.

— Увидишь, — загадочно бросает он через плечо, и мы продвигаемся в широком луче мощного фонаря под мрачными сводами дальше.

С другой стороны, кто, как не Наварро, будет чтить традиции — они же сквозят в каждом жесте, слове, действии правителя Ногалеса. Вряд ли бы он допустил возникновение проблемы, но опять же: одно дело, когда на меня, пленницу, уважительно не смотрели, другое дело — стать его женщиной, будучи чужачкой, и собирать осуждающие взгляды. Касающиеся меня, его и его выбора. Эта мысль неприятно жжет.

За ней, которую наматываю в голове по кругу, не замечаю, как мы заходим в огромную пещеру. И у меня... моментально перехватывает дух. Наварро останавливается, и ладонь выскальзывает из его, устремляясь к губам: порывисто накрываю их, но громкий вздох восторга все-таки эхом отражается от стен.

Они словно покрыты инеем. Несмело пройдя несколько шагов, продолжаю осматриваться. Не могу поверить своим глазам. Сталактиты, как светящиеся кристаллы, свисают с потолка, отражая свет фонаря. И вокруг, абсолютно везде... сотни бесценных осколков. Минералы. Они блестят, как драгоценные камни, варьируя от глубокого бежевого до золотого цвета. Сердце трепещет в груди, заполненное до краев восхищением, и я, как в замедленном кадре старых хроник, медленно опускаю ладони.

— Дарю, — раздается тихий твердый голос Наварро, чей пронзительный взгляд прошивает мою спину.

Не в состоянии сказать хоть слово, с глупой широкой улыбкой оборачиваюсь к нему, затем снова рассматриваю детали.

С каждым шагом по визуально кажущемуся скользкому полу пещеры, меня охватывает безумная гамма чувств. Это просто... прекрасно. Невероятно. Немыслимо. Ощущение, будто попала в другой мир. Образования из кварца и кальцитов выглядят искривленными волшебными статуями: поражаюсь, как природа создала здесь такие невероятные чертежи и образы. Взгляд приковывает блеск золотых камней в породе и длинный, свисающий сталактит рядом. Он сверкает, как если бы был покрыт слоем драгоценного снега, который я никогда не видела воочию.

Осторожно, едва дыша, тяну к нему руку, и холодная поверхность мгновенно заставляет вздрогнуть. Свет фонаря, которым Наварро неспешно водит по стенам, танцует в ритме древнего колебания, позволяя камням проявлять разнообразие оттенков.

Напрягаю слух, понимая, что где-то рядом слышится бушевание Соноры. А мы в этом укромном уголке, скрытом от чужих глаз, наедине...

Температура здесь ниже, и приходится зябко вести плечами, а время словно навсегда остановилось, размывая грани между прошлым и настоящим. Вновь смотрю на Наварро, так и оставшегося у входа: интересно, ему не холодно с открытыми руками?

Спешу спросить его об этом.

— Все в порядке, Фелисидад. Меня есть кому согреть, — самодовольно выдает он, вызвав еще одну мою улыбку, и серьезнее добавляет: — Если сама замерзнешь, скажи.

Благодарно киваю. С приоткрытым от восхищения ртом медленно возвращаюсь к нему.

— Это просто... потрясающе. Подумать только: такая жаркая пустыня наверху, и такие тайные места хранятся под толщей ее песка. — Осторожно поднимаю маленький золотистый камень, в прозрачных гранях которого словно когтями зверька проведены четкие линии. — Ты не знаешь, что это за минерал?

Наварро забирает его у меня, рассмотрев на свет, затем, огладив большим пальцем мою выставленную ладонь, возвращает на нее находку.

— У меня есть одна или две книги по геологии, и обе изрядно потрепанные. Судя по описанию и выцветшей картинке, это может быть рутил, но я не уверен. Знакомо такое?

— Полиморфная модификация диоксида титана, точно, — тут же на автомате нахожусь я, горячо кивая, на что Наварро, застыв на секунду, тут же заходится в коротком смехе, низкими вибрациями оседающем внутри меня.

— Да ты и сама ходячая книга, Фелисидад...

Он говорит без упрека или злой насмешки. Наоборот... В отличие от того же Райана, ощущаю, как Наварро ценит меня и мои знания по-настоящему. Как в его фразах часто проскальзывает любопытство и тщательно скрываемое восхищение. Уважение, которого я так хотела.

— Я просто родилась в семье занудных ученых, — говорю, придвинувшись ближе. — Дед был радиофизиком, отец — математиком, а мама — геологом. Так что... Без вариантов, как понимаешь.

— О да. Понимаю, — лениво тянет Наварро, решительно взяв меня за талию. — От влияния семьи никуда не деться.

Провожу свободной ладонью по его шее, в другой зажав золотистый минерал. Магнетизм между нами усиливается. Но, отвлекшись, немного тоскливо вновь осматриваю части пещеры за спиной Наварро, голодным взглядом озирающего меня саму.

Словно лишь я — самое прекрасное явление для изучения, а не сокровенные дары пещеры.

— Раньше подобные недра принадлежали государству... — тушуюсь под его вниманием, чувствуя увеличивающийся напор в пальцах, проникающих за край моей темно-зеленой туники, и шепчу: — Или частной компании... А сейчас... Пещеры так легко дарятся.

— Опять претензии и не нравится тот, кто подарил? — нагло усмехается Наварро, вызвав шутливым вопросом воспоминание об уничтожении корунда и нашей тогда еще странной беседе.

Тогда я ненавидела его. Презирала. Мечтала избавиться от плена. Что ж...

Иногда даже при заранее заданных условиях результаты эксперимента могут привести к совершенно непредсказуемым последствиям.

Собравшись с силами, планирующими покинуть меня из-за обжигающе-трепетных прикосновений по коже живота под тканью, со всей искренностью, уже не боясь ничего, бормочу, зная, что Наварро услышит и поймет все полутона, так похожие на переливы оттенков в камнях вокруг нас:

— Нравится. В этот раз... по-настоящему нравится.

И то, что Наварро делает следующим, вводит в шок. Навсегда привязывает меня к нему невидимым тросом преданности, благодарности и обоюдного доверия, что не разрубить ничем. Не представляю, чего ему стоит этот жест и благоговейно замираю, в конце все-таки несдержанно застонав от сумасшедших эмоций.

Он чуть отстраняется и снимает маску. Почти одновременно выключает фонарь: мы погружаемся во тьму. Эта секунда, которая слишком коротка, слишком быстротечна, слишком продумана самим Наварро, чтобы хоть что-то разглядеть, следуя всем законам физики, не отпечатывается в моей памяти. Но кажется самой ценной и важной секундой в жизни.

— Тогда... — завлекающе шепчет он в мои губы, и я чувствую его. — Покажи насколько.

Лишь его, нарушившего на мгновение свой строгий завет в этом обволакивающем беспробудном мраке. Каждый дюйм кожи на мужественном лице, которое тут же оказывается под моими ладонями.

Я чувствую... Я трогаю его лицо!

Не могу поверить, что Наварро это сделал.

Не могу поверить, что целую его со всей отдачей, постоянно касаясь не прикрытых ничем черт.

Мы синхронно опускаемся на землю. Последовавшее слишком медлительное слияние, несмотря на ужасно неудобную поверхность и прохладу, расколотую нашими разгоряченными телами, нещадно подтверждает то, как важны лишь обостренные чувства. Озверевше-нетерпеливая тактильность. И осознание.

Что даже несмотря на темноту, Наварро полностью обнажил сегодня не только лицо, но и всего себя.

Ведь некоторые женщины и есть Смерть, Фелисидад.

***

Два дня спустя

Звук оповещения, как холодный ветер, прорывающийся сквозь щели старых дверей, нарушает мой глубокий сон. Пронизывающий, тревожный, монотонно нарастающий и убывающий: напряженно вскакиваю на кровати Наварро, уставившись перед собой.

Расфокусированный взгляд находит его у стола: он размеренными движениями чистит оружие. И бровью не ведет на сигнал, раскатывающийся за дверью обители по сводам тоннелей.

— Неужели все? — не могу скрыть обреченности в голосе, спрашивая это, хоть и немного успокаиваюсь, наблюдая за беспечно-медленными движениями Наварро.

Никакой паники. Ни капли хаоса.

Он оборачивается на меня: верхняя часть лица покрыта рисунком черепа, нижняя скрыта плотной черной маской с таким же изображением, продолжающим линии.

— Да, — хладнокровно отвечает он, не прекращая занятия, но останавливает на мне свой взгляд, заметив взъерошенное состояние. — Выдохни, Фелисидад. Переживать пока не о чем.

Ему легко говорить, но... Протерев глаза и придя в себя, решаю последовать совету напрямую. Глубоко дышу, усмиряя подскочившее сердцебиение, и не позволяю фантазии создать страшные картины того, что может произойти дальше после закончившегося локдауна. Вот бы и в этот раз он продлился с месяц или больше, но нет...

— Собираешься уходить? — Вижу, как Наварро убирает в свою экипировку лезвия и затем заряжает пистолет.

Сегодня он весь в черном — даже татуировки прикрыты длинными рукавами.

— Да. — Вложив огнестрел в специальную кобуру на поясе, он берется за автомат. — Надо все проверить и проехаться по Соноре. Разведка передает, что в округе тихо, но хочу убедиться сам. Заодно выясню, не байки ли о кровавых допросах военнопленных Финикса, которых заточили в Тусоне.

По коже проходят мурашки, и я вспоминаю уже забытое ощущение страха. Выпутываюсь из простыней и накидываю на себя одежду. Подхожу к Наварро со спины, не решаясь коснуться, но он уже полностью поворачивается и берет мои ладони сам.

— Ты не говорил с Фергюсоном?..

— Он не выходит на связь.

Зябко веду плечами, услышав это.

— Теперь стоит быть начеку и ждать удара, — тихо добавляет Наварро, и я улавливаю металлические оттенки в голосе.

Поднимаю на его лицо взгляд. В памяти яркими каплями оседают все эпизоды между нами. Вспыхивают, как умирающие звезды напоследок. Поджимаю губы, собираясь с мыслями, потому что хочу сказать так много, но, как назло, впервые не могу сформулировать ничего стоящего. Словно все самое важное уже было сказано когда-то, и если это повторить — нарушится неведомое равновесие. Обесценится смысл.

Наварро будто чувствует это, поэтому, медленно проведя пальцами по моей щеке, также едва слышно, но властно говорит:

— В Системе тебе делать больше нечего. Иди сейчас к Катарине: ей точно нужна помощь с некоторыми вопросами. А я... Когда вернусь, найду тебя.

Грудь сковывает неприятное предчувствие, но я слишком привыкла к рациональному мышлению, поэтому тут же отбрасываю его, не концентрируясь. Еще. Ничего. Не. Произошло.

В конце концов, Наварро всегда находит меня. Всегда возвращается.

Вернется и теперь.

— Хорошо, — прикрыв глаза и впитывая в себя его касания, покорно шепчу, неспособная на излишние откровения.

Они нам больше и не нужны. Наварро прислоняется к моему лбу маской, но я все равно чувствую движение губ за тканью, посылающее целомудренный поцелуй.

И когда он молча уходит, только тогда позволяю себе слабость расплакаться в купальне. Из которой, в конце концов, тоже выхожу, решив больше не быть слезливой слабачкой и не заставлять Катарину ждать.

***

— Хочу попросить тебя помочь с двумя вещами. — Мягкий голос Катарины обволакивает меня, когда мы, прогуливаясь, идем к окраине Ногалеса, откуда лифт доставит нас на поверхность. — Сначала обработаем розы в теплице, а после... Наших молодых мамочек и детей позже приведут в их временные дома, и там необходимо пересчитать имеющиеся и недостающие лекарства. Сделать переборку.

Задумчиво бреду за ней по улицам, пребывая в легком коматозе, ощущая, как на фоне бурлящей вокруг жизни внутри меня что-то медленно отмирает.

Но с готовностью киваю Катарине, встрепенувшись:

— Конечно, с удовольствием помогу.

Осматриваюсь по сторонам, подмечая, что вооруженных мужчин как будто стало больше. Или просто мое расшалившееся воображение теперь повсюду ожидает подвоха, стоило локдауну закончиться.

— Наш человек, ответственный за лекарства, немного приболел: не хочется допускать его до новорожденных. Я понимаю, что ты в первую очередь ученая, но если сможешь разобраться с этими склянками и этикетами, здорово нас выручишь, — кряхтя, извиняющимся тоном добавляет Катарина, но я спешу ее обнадежить, положив ладонь на плечо:

— Не переживайте, сделаю, что смогу. — Тяжело вздохнув и убрав руку, продолжаю: — Если буду сидеть без дела, точно сойду с ума, поэтому... Дайте мне любую мелочь, которая займет или разум, или руки.

Катарина возвращается к разговору, когда уже поднимаемся в лифте. Словно считывает меня, как радар — появившийся объект.

— Не нервничай, милая. Он — сильный воин и умный правитель. То, что ожидает нас впереди, известно лишь Смерти, но и она может смилостивиться над нами и покарать только врагов.

Мне нравится то, что с Катариной не нужно ничего обсуждать напрямую. Ей ведомо все. И ее утешение всегда приходит в нужную минуту. Ловлю блеснувший взгляд старческих глаз и устало говорю:

— Смерть не бывает избирательна, Катарина, и это знаю даже я. — Тру лоб пальцами до боли, изгоняя из себя страх за жизнь Наварро. — Не могу... Постоянно думаю о нем. Это какое-то... безумие.

— Безумием было бы, если бы не думала, — назидательно отвечает Катарина, и мы выходим в долину. — А это... то, что может быть сильнее самой Смерти. То, что пожирает тебя изнутри, Фелиция, далеко не безумие. Это часть твоей любви.

Останавливаюсь как вкопанная. Деятельность людей в долине, проходящие мимо бойцы в масках, все те же скалы и не поврежденные бурей здания и теплицы — меркнет все. Мир сужается до точки в моей груди. Все, кроме пульсирующего чувства из-за слов Катарины, повернувшейся ко мне.

— Мы слишком мало знаем друг друга, чтобы звать это... — Язык не поворачивается повторить опасное слово, о которое я когда-то уже обожглась в той, другой жизни.

Ветер треплет длинные косы Катарины, где в черных прядях затерялись серебристые линии. Она смотрит на меня долгим задумчивым взглядом.

— Это не имеет значения. Потому что над любовью не властны ни Время, ни Смерть. — Мы вновь, ожив, медленно идем к теплице, и в голове звенят следующие слова: — Она приходит, не спрашивая разрешения, Фелиция, и просто... остается.

Они продолжают дребезжать в моем разуме, когда мы садимся работать у аккуратных клумб. Катарина поглядывает на меня, объясняя, что нужно делать, но слышу ее, как сквозь вакуум, пытаясь разобраться в тех струнах, которые она, кажется, невольно распутала своей мудростью. Не выдержав натиска чувств, в какой-то момент я бросаю лопатку и горсть земли, и крепко обнимаю Катарину.

Она раскрывает руки и одаряет меня теплом в ответ.

***

На первом этаже здания расположены комнаты, из которых изредка раздается младенческий плач и негромкие разговоры. Воздух пропитан запахом антисептика, чего-то молочного и свежего. Странное сочетание, но не вызывает отторжения. Приведя себя в порядок после работы в теплицах и как следует обработав лицо и руки, мы с Катариной входим в прохладное помещение. За дверью остаются шум иногда налетающего ветра, разговоры рабочих, стуки и блеяние перегоняемого скота. И молчаливо восседающие в углублении скал охранники в окружении оружия.

Мое раздраенное состояние приходит в подобие нормы, только вот теперь немного болят виски и кружится голова. Наверное, из-за контраста температур и опалившего затылок солнца. Подставлялась ему, пока не сообразила накинуть шляпу, заимствованную у кого-то из работающих в теплице жителей.

Катарина проводит небольшую экскурсию по комнатам, где мы стараемся не беспокоить малышей и их мам, встречающих нас с любезными улыбками, и больше сама не заводит новых разговоров, которые могут ввергнуть меня в смятение. Будем честны, его толком и не было — все беседы с Катариной так или иначе приводили меня к ответам, а не большей запутанности. Вопрос был лишь в том, как скоро я понимала и принимала эти ответы. И теперь, тщательно отогнав от себя любые проявления тревоги о Наварро, все думаю о том, как могу выразить Катарине свою благодарность. Может, обсудить с ним какой-нибудь подарок, который я смогу подарить за все то, что она для меня сделала и делает? Он знает ее так давно, наверняка подскажет, что ее порадует.

Сегодня вот опять — мы вышли из теплицы, и я обзавелась с ее подачи крупной алой розой в волосах. Даже жалко было срезать, но Катарина настояла и на этом небольшом подарке.

— Я останусь здесь, помогу с уборкой после бури, а ты поднимайся вот по этой лестнице... — указывает она, когда я как раз поправляю бутон у виска, чтобы тот не выпал, и запоздало убираю за шиворот ожерелье по ее же наставлению: эти бусы не любят прямой солнечный свет. Он сквозь окна заливает весь коридор и ступени, ведущие наверх. — Там первая же дверь — кабинет, который тебе нужен. Посмотри, что есть в шкафчиках, и занеси все, пожалуйста, с кратким описанием в журнал. Его найдешь на столе. С этикетами я приду объясню позже...

— Договорились, — улыбаюсь ей и не мешкая поднимаюсь.

Катарина же скрывается в двери последней комнаты, из которой слышится мягкое агуканье.

Захожу в обозначенный ею небольшой кабинет на втором этаже и упираю руки в бока, деловито оглядываясь. Вдоль одной стены насчитываю пять стеллажей с разномастными упаковками, баночками и блистерами, вдоль второй — еще два, на которых только стеклянные склянки. У окна обнаруживается стол, плетеный стул и тот самый журнал с пожелтевшими страницами в потрепанном переплете. Что ж, работы немало, но это только радует: она действительно отвлечет от постоянно зудящих мыслей о том, на что не могу повлиять.

Прохожу вглубь, обратив внимание, что на полках стеллажей есть подписи. Под выведенным краской «Антибиотики» вижу крайне мало оставшихся упаковок. Как бы я ни хотела не думать о Райане, иногда все-таки приходится: тут же вспоминаю его брошенное на обмене: «Вы и месяца не протянете без новых поставок тех же медикаментов» — и ощущаю легкий холод по шее.

Я знаю, что поставки лекарств в выжившие города идут из сохранившегося завода на территории, которая когда-то звалась штатом Нью-Мексико. Нужно сказать Наварро, чтобы заключил соглашение с ними напрямую, избавившись от зависимости от Тусона. Можно сколько угодно отличаться жизнью и бытом от других, но в таких вопросах должен быть адекватный современный подход: пора Ногалесу выбираться из подземелья и заключить новые партнерские коммуникации, без шантажа и гнета. Особенно когда это касается товаров первой необходимости.

Размяв пальцы, вздыхаю и принимаюсь изучать содержимое с самой первой полки от края стены. Часов здесь нет, поэтому понятия не имею, сколько времени провожу, разобрав полностью весь стеллаж. Катарина возвращается, принеся мне завернутое в лепешку вареное мясо, объясняет, как правильно оформить этикетки на объемных емкостях, и вновь спускается на первый этаж, предупредив, что вернется к вечеру. Дверь остается приоткрытой, и снизу иногда все так же доносятся детские звуки, шаги и диалоги.

Доев свой скудный, но сытный обед, продолжаю работу, наслаждаясь повторяющимися движениями, благодаря которым сосредотачиваюсь на успокаивающей монотонности. Однако минус такой работы в том, что в какой-то момент все равно начинает клонить в сон. Так и случается.

Обнаруживаю себя полулежа на столе, согнувшись в три погибели. Разлепляю веки, сразу поняв по красноватым бликам за окном, что солнце намеревается уйти за горизонт. Странно, что Катарина еще не пришла — наверняка разбудила бы шуткой о спячке на рабочем месте. Потягиваю одеревеневшие мышцы, исправив свою неудобную позицию. Выпрямляюсь. Голова, увы, так и не прошла. Нахмурившись и потерев виски, прояснившимся взглядом осматриваю журнал и лежащий рядом блистер. Так, на каком лекарстве я остановилась?..

Беру его, крутя меж пальцев, но вдруг ощущаю себя как-то... Некомфортно. Не могу понять, в чем дело. Облизываю пересохшие губы и оборачиваюсь. Дверь все так же приоткрыта. Сквозняк проникает внутрь. Ничего не изменилось.

Кроме...

Подскакиваю на месте, больно ударившись о столешницу коленом. Жмурюсь, тут же схватившись за него, но ощущения меркнут на фоне того, как алой сиреной опять начинает завывать ужасное предчувствие. Воет так, как не выл сигнал оповещения утром.

Оцепенело смотрю на дверь. На виднеющуюся пустоту коридора. Вся подбираюсь.

И понимаю, чего не хватает...

Я не слышу больше плача и кряхтения детей.