Глава 34
Эту тишину нельзя назвать благодатной.
Это та тишина, что неправильна. Устрашающа. Замогильна.
Заползающая внутрь липкими щупальцами.
От этой тишины гудит в ушах.
И после нее всегда наступает холод пробравшейся смерти.
Со всей дури отскакиваю к стеллажу, услышав звук, который ни с чем не спутать.
Дробная, четкая автоматная очередь...
Несколько склянок падают и разбиваются. Я прикрываю ладонями рот, потому что вскрик застревает в грудной клетке. Хочет вырваться, но я заталкиваю его глубже. Рвано дышу и пытаюсь осознать происходящее. Как-то собраться с мыслями.
Кто-то продолжает стрелять. Слышен шум на улице. Улавливаю рев двигателей.
Это не могут быть охранники долины. Или могут?.. Тогда к нам явно кто-то нагрянул. И вариант лишь один...
Боже. Катарина.
Где она?!
Вновь заскулив, отшатываюсь в глубину помещения, когда к свисту пуль примешивается дребезг стекла. Где-то. Совсем. Рядом.
Затем — исступленные крики. Чертовски боюсь подходить к двери, не в силах ни выйти, ни, наоборот, закрыть ее.
Стоп.
Стоп!
Черт возьми...
Возьми себя в руки, Фоксхайд!
Мне нужно найти Катарину. И не умереть самой. Вывести как-то женщин с детьми. Спрятаться, что бы там ни происходило. Пока ошалевший разум выстраивает четкий план, чертов рептильный мозг, эволюционно выбирающий в стрессе «бей, беги или замри», останавливается на третьем. Из-за этого паника охватывает тело, как и желание зарыдать. Чувствую себя так, словно ноги заковали в цепи.
Дрожь во мне усиливается, когда слышу, что звуки перестрелки раздаются то вблизи, то вдали. И когда случается особенно громкий, не выдерживаю и подскакиваю с криком. Затем делаю самое идиотское, что приходит в голову: отрезвляю саму себя пощечиной. Но это помогает.
Оцепенение спадает. Дальше все — на автомате.
Порывисто поворачиваюсь к столу. Отстегнув ожерелье, оставляю его на журнале рядом с розой, которую достаю из волос, выдрав на скорости небольшой клок. Но не чувствую боли. Если Наварро придет сюда, он узнает, что я была здесь.
Если он внизу и сражается, после, когда мы выживем, я вернусь за цветком и украшением.
А теперь — Катарина. Ноги трясутся, но я кое-как переставляю их. Двигаюсь к двери, прислушиваясь к затихшей обстановке.
Я ненавижу. Эту. Тишину.
Оказываюсь на верхней ступени, до рези в глазах всматриваясь в продолжение лестницы. Боюсь, что за поворотом меня могут поджидать стреляющие.
Жду. Минуту. Две. Вечность.
В итоге нахожу в себе силы спуститься, понимая, что промедление только мешает. Что я знаю о выживании при подобном нападении? Ничего. Что я могу сделать против огнестрельного оружия в руках профессионалов, сама будучи женщиной и радиохимиком? Ничего. С удовольствием запустила бы в них парой пробирок с ураном, были бы те в наличии, но тогда сдохнем мы все. Мне остается прятаться. Двигаться так, чтобы остаться незамеченной. Позвать при этом на помощь. И постараться спасти невинных людей. Спастись самой.
Где сейчас Наварро? Черт подери. Как же хорошо было бы, оставь он мне рацию и возможность связаться...
Ступени не скрипят. Кое-как дышу, стараясь не звучать громко. Спускаюсь, захожу за угол стены. И чуть не оседаю на лестницу...
Коридор, еще недавно залитый полуденным светом, теперь рассечен багряными лучами заходящего солнца. И они зловеще-безмолвно падают... на лужи крови, растекшейся под несколькими дверьми.
Тошнота подкатывает так стремительно, что ни при каком раскладе ее не удержать. Меня рвет на ступеньку. Я отворачиваюсь к стене, прислонившись лбом. Пытаюсь отдышаться и затолкать привкус желчи подальше в раздраженную глотку.
И отсутствие обзора становится моей ошибкой.
— Она здесь, командир! — раздается в конце коридора, и, с восклицанием отлипнув от поверхности, вижу направляющегося ко мне солдата.
Военного... Тусона.
Эти шевроны я узнаю издалека.
Они здесь.
Тяжелые ботинки ступают в кровь, оставляют отпечатки под звук налипания. На меня направляют оружие, но не стреляют. Ноги прирастают к лестнице, но затем, при отступлении назад, спотыкаюсь и падаю. Инстинктивно закрываю лицо ладонями.
Не потому, что не хочу видеть, что со мной сделают дальше.
А потому, что не хочу смотреть на двери и багрянец под ними, от которого в коридоре уже стоит характерный металлический запах.
Я знаю, что найду за этими приоткрытыми дверьми.
«...сделаю все, чтобы это не затронуло детей, Фелиция. В отличие от Фергюсона и Адамса, я понимаю ценность крови следующего поколения. Ее ни к чему проливать просто так » , — гаснет вспышкой в разуме, причиняя колоссальную боль.
— Вставай! — грубо рявкает солдат, чье лицо не узнаю.
Дуло автомата несколько раз неприятно впивается в ребра. Чувствую новый рвотный позыв, но кое-как задавливаю его. Тело трясет как при лихорадке.
Где Катарина? Где она?!
— Я сказал: вставай, мать твою! Командир ждет! — орет военный и хватает меня за волосы.
Оживаю, истошно закричав. За окнами вновь слышится хаос: перестрелки, стоны, шум, машины...
Солдат дергает меня, вынуждая тащиться за ним. Хватка усиливается, но затем ему, очевидно, становится неудобно, и он берет меня за шкирку.
Во мне нет сил бороться. Если дам отпор — будет только хуже. Не все двери запятнаны, вдруг кто-то спрятался и сможет спастись? Нужно заткнуться. Не рыпаться. Увести этого ублюдка отсюда, даже если ценой будут все мои волосы и порванный воротник, с такой силой он держит меня.
Волочу ноги, размазывая бордовые лужи за собой. Так, наверное, выглядит дорога в ад. Каким же будет он сам? Ответ, который я желала бы никогда не получать, не заставляет себя ждать.
Военный со всей дури ударяет меня ступней в спину на пороге входной двери. Вываливаюсь на улицу, врезавшись руками в камень и песок. Но не чувствую боли. Ничего не чувствую, кроме первозданного ужаса и остервеневшего ветра.
Слишком много алого. Слишком много...
Если выживу — возненавижу закаты.
Остаюсь на коленях. Поднимаю затуманенный взгляд, пока пульсация в голове усиливается. На скалах кровь. На теплицах — кровь. Множество внедорожников и военных. Мужчины Ногалеса пытаются отбить наступление. Где-то что-то гремит.
И у одного из «Хаммеров» я вдруг вижу... Райана.
Единственное, о чем думаю, — смогу ли я воззвать к его разуму?
Смогу ли заставить уйти и не трогать оставшихся в живых?
Бывший словно чувствует мой взгляд. Поворачивается, смотрит в упор, пока рядом со мной его солдат что-то снова орет. Но самое страшное то, что у ног Райана я вижу нескольких жителей долины: тоже на коленях, с заведенными за спины руками. Среди них немало женщин.
Среди них...
— Катарина!!! — кричу во всю силу легких, пытаясь подняться.
Но Райан возводит пистолет. На его лице — абсолютное безразличие. Он приставляет дуло к виску Катарины, чьи губы с улыбкой, кажется, что-то шепчут. Наверное, последнюю молитву Смерти.
И под мой обезумевший визг раздается оглушительный выстрел.
***
В этот раз я не парю в звездах.
Я просто утоплена во тьме.
Она тянет ко мне склизкие руки, покрытые мерзкими струпьями.
Каждая мышца отдает ужасающей болью, будто к жилам прикладывают раскаленный металл. Слышу стон. Запоздало понимаю, что он принадлежит мне.
Я была бы счастлива умереть от удара, который пришелся на мой затылок прикладом. За почти два месяца беспамятство посещало меня минимум дважды, и я уже будто привыкла к этому состоянию. Но в этот раз — действительно не хочу просыпаться. Может, жизнь как раз и заключается в бессознательном, а моменты пробуждения и пребывания в Ногалесе, наоборот, были иллюзией?
Я готова остаться во мраке, подвергаться дальше мучениям и боли. Чтобы тьма проглотила меня, ломала на части и разрушала, повторяя это раз за разом, как в древних преданиях про ад.
Лишь бы никогда не просыпаться и не узнать, что все иллюзии — на самом деле правда, как и смерть той, кто была так добра ко мне, несмотря на мой плен.
Пусть боль в моих мышцах останется, как и липкое ощущение по всему телу, когда меня окутывает мрак. Пусть. Пожалуйста, пусть останется.
Но моим просьбам не внимают. Наверное, стоило начать поклоняться Смерти раньше. Тогда, быть может, она не стала бы меня игнорировать. Не прошла бы мимо, едва задев своей черной, сверкающей мантией. Даже не обратив взора пустынных глазниц девичьего черепа, украшенного сочащимися кровью бордовыми розами. Высокомерная сука.
Увы, но моя Жизнь оказывается сильнее ее. И у моей Жизни на меня совсем другие планы.
Она собирается показать мне настоящие страдания и настоящий плен, решив растоптать окончательно, и поэтому я вынужденно поднимаю раскалывающуюся голову, больше не сопротивляясь тому, что организм проснулся.
Подо мной — темный пол. Звуки вокруг приглушены: среди них очень далеко различаю воющую сирену. Уже понимаю, что я больше не в Ногалесе. Неприятный запах исходит от одежды: разноцветная туника и штаны, которые сшила для меня Катарина, испачканы рвотой.
Сев, прислоняюсь сгорбленной спиной к стене и закрываю лицо ладонями. Рыдания пронзают тело. Мне плевать на обстановку вокруг: опасна ли она, есть ли кто-то рядом, нужно ли осмотреться... Мне плевать! Единственное, чего хочу: оплакать катастрофу, случившуюся в моей жизни. Мозг лихорадочно собирает обрывки воспоминаний о Катарине, соединяя их в единый кадр, который, как разбитый кусок стекла, режет меня изнутри.
Я не смогла ее спасти.
Я...
Как мы допустили их проникновение в Ногалес?
Как глубоко они смогли продвинуться дальше?
Под веками, которые печет, восстают те двери. Тот коридор...
Захлебываюсь слезами, чувствуя, как боль в голове усиливается. Мои грязные ладони омываются соленой влагой: прижимаю их к лицу. Раскачиваюсь на месте из стороны в сторону и не сдерживаю завывания, когда раз за разом в голове проносится кадр, как Райан сделал это.
Меня словно ошпаривают кипятком, стоит упомянуть про себя его имя. В истерике подскакиваю на месте, резко убрав мешающие пряди волос перед глазами, и устремляюсь вперед. Врезаюсь в решетку. Я в камере. Обезумевшим взглядом озираю мрачное пустое пространство помещения и во всю глотку ору:
— Сукин сын!!!
Бью по металлу. Дребезжит замок. Силы меня покидают. Сползаю, держась за прутья, и оседаю на колени. В памяти вновь мелькает, как и Катарина сидит на земле, что-то шепча себе под нос. Как лучи закатного солнца ползают по темной крови.
— Прости меня... — лихорадочно шепчу, сжав веки до боли, и облизываю слизь и слезы с губ. — Прости меня...
Взываю к ней. К Наварро. Ко всем, кто остался в Ногалесе, потому что чувствую жуткую, разрушающую вину. Пришел бы этот ублюдок с отрядом в город, если бы я не была там? Если бы не показалась на обмене? Не стала ли я невольной приманкой?
Холод врезавшейся в лоб решетки, на которую опираюсь, не отрезвляет. Бьюсь в истерике, неспособная остановить это, но все тише и горше, позволяя ненависти, сожалению и безвозвратности утянуть меня в трясину. Пустота приходит позже. Обволакивает меня холодным ветром тогда, когда понимаю, что слез не осталось. Я больше на них не способна. Внутри меня — такая же, как и снаружи, выжженная Сонора.
Вспоминаю, что Катарина говорила о песочных часах, как о символе Жнеца. Время и вправду не повернешь вспять, каким богам ни молись и какому культу ни поклоняйся. Но пока у тебя есть это самое время — ты все еще можешь что-то изменить.
Позволяю ему руководить мной. На мгновение кажется, что его сила проникает в меня: и хоть время продолжает течь невидимой рекой, по ощущениям оно ненадолго останавливается. Дает исцелиться. Замираю, медленно восстанавливая дыхание.
Когда в отдалении слышится звук тяжелых шагов, я понимаю, что готова.
Готова встретить этот холодный взгляд, который когда-то был направлен на меня с желанием.
Готова увидеть руки, поднявшие тот самый пистолет.
Готова разобраться и предпринять конкретные действия, потому что мне все еще есть что терять.
Кого терять...
Остается надеяться, что этоткто-то выполнит обещание. Он говорил, что не нарушает их.
«Когда вернусь, найду тебя»...
Черные ботинки Райана останавливаются у решетки. Я медленно поднимаю голову, вложив в свой взгляд всю ту ненависть и ярость, что испытываю к нему. На его исказившемся жестокостью лице нет ни капли радушия.
Мы можем не знать, что живем бок о бок с монстрами, но когда приходит время, мы должны иметь силы не поддаваться страху, живущему в тенях. В конце концов, на любого монстра найдется свой...