75

— Нам нужна была от этого дерьма инфа. Как можно больше. И компромат. Такой, из-за которого он был бы у нас на крючке. Помнишь, ты говорила, что не хочешь, чтобы кто-то умер? Так вот, представляешь, я внял твоим словам. И до последнего момента делал все, чтобы не убивать эту мразь. Хотя знай ты, скольких он положил, и глазом не моргнув, сама бы его там же прикончила. Но наша суперправильная и справедливая гребаная телохранительница из органов, не собиралась это делать. Даже ценой наших жизней. И мне едва не помешала. Плюс, нужной инфой, опять же благодаря твоему раннему пробуждению и неуемности, разжиться так и не удалось. Теперь весь бизнес этого гада придется брать рейдерским захватом. А это тот ещё головняк.

— Как вы собирались заполучить информацию? — интересуюсь, заталкивая обиду куда поглубже.

Не хватало мне тут ещё разрыдаться при этих двоих. Хорошо понимаю, почему Вову так бомбит. Я его сделала. И того моего выпада в свою сторону он мне совершенно точно никогда не простит. Всего одну пулю в перестрелке словил. А руку сломала девица. Позорище-то какое.

— На твоей кобуре была прослушка, — ошарашивает меня новым неожиданным фактом Мордов.

— И-и-и? — снова поворачиваюсь к Косте с немым вопросом.

— Не переживай. То, как вы трахались, мы не слышали. Буров активировал ее только после того, как вырубил тебя, пока забирал травматику. Кстати, что за халтура? И почему у тебя с собой не было нормальной пушки?

— М-м-м, чудесное дополнение к твоему вечернему платью. Я сделаю что угодно, только надень это для меня. Всего один вечер, — игнорирую последний вопрос Вовы и припоминаю Косте его же слова, прежде чем зло прошипеть: — Какая же ты крупномасш-ш-штабная с-с-сволочь!

— Вот зря ты так. Видела бы, как он тебя собой прикрывал, — неожиданно встаёт на защиту приятеля Мордов.

Видать понял, что погорячился. И пошел на попятную.

— Правда? И как же?

— Аж целых пять пуль словил!

— Хм! Вижу только три и старую.

— Ногу слегла зацепило. Ничего страшного. Фигня. Царапины.

— Ага! Как же!

— Мордов, мать твою, заткнись уже!

— Лучше бы ее затыкал, когда надо было.

— Ксению с самого начала в известность поставить. Вот что надо было. Но ты оказался категорически против.

— Потому что она бы этот план забраковала. Все похерила, и лежали бы мы, с большой вероятностью, сейчас не здесь, а уже в морге. И она вместе с нами.

Сказать нечего. Если до этого у меня ещё были силы бороться, ругаться, пререкаться и защищаться, то теперь их не осталось. Только сидеть и молча переваривать услышанное.

И тут со стороны дверей вдруг раздается грозное:

— Вы идиоты! Безмозглые придурки! Оба!

Ого, кто пожаловал. Шварц собственной персоной. Ещё и зол, как никогда прежде. Во всяком случае, я ни разу этого мужчину настолько взбешенным не видела. Всегда, даже в самые неприятные моменты, максимум, лишь чуточку хмурый. А тут только что молнии не метает.

— И нет, чтоб признать свою вину. Накинулись, как стервятники, на бедную девочку. Неужели не видите, в каком она состоянии? Хотя, о чем это я. Куда вам. Вы дальше собственного носа смотреть так и не научились. Ксения, прости их. Видать, они головой ударились ещё похлеще твоего. Вообще не соображают, что творят и несут. Я с вами, двумя иродами, отдельно поговорю. А ты, Ксюша, иди сюда. Нечего тебе больше здесь делать. Они тебя не достойны. И слушать их тоже нечего.

С этими словами Валерий Хаимович подходит ко мне, неожиданно поднимает, чуть ли ни как пушинку, и под слегка офигевшими взглядами уже просто всех, несёт обратно в мою палату. Там, под чутким руководством Миши, кладет на кровать и укрывает одеялом.

— Если тебе станет от этого хоть немного легче, — с тяжёлым вздохом начинает мужчина, пока заботливо подминает под меня со всех сторон одеяло. — То я тоже ничего не знал. Только сегодня из вашего разговора выяснил. И сейчас... В общем, я разберусь. А ты отдыхай! И больше ни о чем не беспокойся. Главное, что вы живы. И да, спасибо за отлично проделанную работу. Ты не дала этим двум тупицам умереть. Исключительно твоя заслуга. Не знаю, как они, а я безмерно тебе за это благодарен.

— Спасибо, — бормочу, не решаясь поднять взгляд на мужчину.

— Отдыхай. И ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо. Теперь уже совершенно точно. Это я, Шварц, тебе обещаю.

И уходит. Но не успевает дверь за евреем закрыться, как меня начинает не по-детски трясти.

Что бы не сказал сейчас Валерий, как бы не благодарил, я снова и снова прокручиваю в голове слова Владимира. Отчего меня почти сразу накрывает.

— Эй, ну ты чего? Ксюш? Прекращай, — тут же кидается ко мне Миша, чтобы обнять и подставить свое плечо.

— Не могу, — стону сквозь слезы.

Мне больно, горько, обидно и как же плохо. От рыданий голова только что по швам не трещит. Но мне плевать. Все потому, что так хреново, как сейчас, не было никогда. Даже состояние, когда во мне наделали семь дыр и я лежала на операционном столе в ожидании смерти, уже кажется цветочками.

Так вот какая она, настоящая агония. И ее источник совсем не голова, а сердце. Именно оно сейчас кровоточит. Бьётся о грудную клетку, как ненормальное, и мечется в ней в поисках ответа на вопрос, зачем ещё стучит. Для чего и кого. И почему продолжает терпеть эту дикую боль предательства. Снова.

Нет, Буров определенно в этот раз переплюнул сам себя. И, кажется, теперь уже окончательно меня уничтожил. Точнее, все живое, что ещё было способно любить и хоть что-то чувствовать. Отторгнутое организмом уже окончательно, вопреки просьбам Миши успокоиться и хоть сейчас немного поберечь себя, теперь оно выходило вместе с непрекращающимся потоком слез. И так, пока у меня не осталось совершенно никаких сил и на них тоже.

Как уснула, не помню. Сколько проспала, тоже. Плевать. Просыпаться не хочется. Но, видимо, я уже так долго прибываю в этом состоянии, что сознание буквально выталкивает меня из него обратно в реальность.

Открываю глаза и тут же, морщась, отворачиваюсь, чтобы снова их закрыть. Опять двадцать пять. Да что ж меня никак в покое-то не оставят?