Глава 17

Оля

Наши дни

— Спасибо… — толкнув руками дверь, выбираюсь из такси.

Оно доставило меня к входным воротам жилого комплекса, в котором я никогда не была, но часто натыкалась на рекламу в интернете.

Введя на домофоне код, чуть запрокидываю голову и смотрю на семнадцатиэтажную высотку с застекленным фасадом.

Выглядит очень современно и стильно, вестибюль тоже не подкачал: зеленый мрамор и кожаные диваны.

Зайдя в лифт, я выбираю пятнадцатый этаж и смотрю на свое отражение в зеркале напротив. Мне пришлось собраться за пять минут, поэтому волосы так и остались заколоты на макушке, но сейчас я их распускаю и убираю за уши.

Я могла не торопиться, все равно ждать такси мне пришлось пятнадцать минут.

Я не заезжала в аптеку, потому что меня об этом не просили.

Во-первых, еще давным давно я выдала Чернышову список того, что всегда при любых обстоятельствах должно быть в его аптечке, если он собирается забирать себе сына на выходные, так что в его распоряжении лекарства на все случаи жизни.

Во-вторых, я не уверена в том, что моя забота вообще ему нужна.

Выйдя из лифта, сворачиваю налево, следуя высланным мне инструкциям.

Я никогда не была в его квартире и я не знаю, чего ожидать, но я стараюсь не строить вообще никаких ожиданий.

Я просто заберу своего ребенка и уйду.

Дверь мне открывает Миша, и в его глазах серьезность, которая бывает на него накатывает.

На сыне пижама, которая ему явно маловата.

Закрываю на это глаза.

— Я дал папе воды, — отчитывается, пропуская меня в широкий холл.

Он оборудован шкафом-купе, банкеткой и комодом. Все очень сдержанное и очень гармонирует со стенами, полом и потолком, из чего делаю вывод — здесь работал дизайнер.

Чернышов появляется из-за угла, и выглядит он плохо.

На нем домашние спортивные штаны и белая футболка. Он босой. Глаза покраснели, волосы взлохмаченные.

— Я съел два кусочка пиццы, а папа не стал есть. У него нет аппетита, — продолжает вводить меня в курс дела Миша.

— Иди, одевайся, — голос Чернышова хриплый. — Проходи, — обращается он ко мне.

Какая-то сверхъестественная сила мешает мне сделать хотя бы шаг от порога.

— Я подожду здесь, — говорю, кладя руки в карманы куртки.

— Мы что, не будем лечить папу? — глаза Мишани становятся встревоженными, когда он смотрит на меня.

— Папа сам справится, да? — смотрю на Руслана, прося мне подыграть.

— Да, я сейчас лягу спать, — заверяет он сына. — Иди, одевайся.

— Но когда болеют, надо заботиться, — настаивает тот.

— Мишань, мне нужно поспать, — бормочет Чернышов.

Сын терзается еще какое-то время, а потом уходит понурив голову.

Проводив его глазами, Чернышов молчит.

Присматриваюсь к его лицу.

Оно напряженное.

На скулах то появляются, то исчезают желваки. Шея блестит от пота, взгляд расфокусированный и стеклянный.

— Ты что-нибудь принял? — спрашиваю хмуро.

— Да, — подойдя ближе, он нажимает на выключатель, добавляя больше света, и просит. — Можешь помочь? Нужно чуть-чуть ослабить, — указывает на застежку своего бандажа. — Здесь и на спине.

Остановившись в шаге от меня, сипло и не очень разборчиво добавляет:

— Заклинило.

Я так давно его не касалась, что сейчас это сродни тому, чтобы касаться незнакомца, именно поэтому я медлю, а когда поднимаю глаза, вижу, что моя задержка от него не укрылась.

Молча глядя на меня, он чуть стискивает зубы и разводит губы в механической улыбке, которая не касается его глаз.

Достав из карманов руки, сжимаю и разжимаю пальцы, прежде чем взяться за застежку перевязи.

Пальцы касаются его груди. Через футболку я чувствую, какой он горячий. Я вижу, что его тело чуть потряхивает.

— Что ты принял? — поднимаю на него глаза.

Он часто дышит через нос.

— Жаропонижающее. И обезболивающее.

— Давно? — чуть ослабляю лямку.

— Не очень.

Кружу глазами по его лицу, замечая, как по виску бежит пот. Он бледный. Морщина на его лбу стала глубокой, как маленький желоб.

— У тебя что-то болит? — обхожу его и берусь за застежку на спине.

Футболка прилипла к его лопаткам. Я вижу очертания мышц и впадины крупного позвоночника.

— Рука. Видимо укол перестал действовать.

Я снова хмурюсь.

— У тебя жар, — говорю ему.

— Надо поспать.

Подумав секунду, я предупреждаю:

— Сейчас отстегну, придержи руку.

Я щелкаю застежкой, и бандаж съезжает с его плеч. Быстро обойдя Руслана, отлепляю липучки и стягиваю каркас с его руки.

— М-м-м… — морщится он от боли, перехватывая мое запястье. — Подожди…

Его локоть распух и покраснел. Я не знаю как он выглядел до этого, но сейчас он выглядит очень воспаленным!

— Чернышов… — говорю шокировано. — Я вызову скорую…

— Скорую? — слышу испуганный вопль Миши.

Быстро возвращаю бандаж на место, и Руслан чертыхается, опускаясь на банкетку.

Трясет головой и зажимает пальцами переносицу.

Я чувствую, как меня охватывает волнение.

Вызвав скорую, я все же разуваюсь и снимаю куртку.

Поднявшись с банкетки, хозяин этой квартиры бредет по коридору и скрывается за углом. Я отправляюсь следом и попадаю в большую квартиру-студию, которая еще и двухуровневая. Прямо за углом лестница на второй этаж, интерьер очень стильный, вид из окна вишенка на торте.

Руслан расхаживает туда сюда. Морщится. Кажется, ему очень больно.

— Где аптечка? — требую у него.

— Я знаю где она, — следуя за мной по пятам, говорит Миша.

— Неси, скорее, — прошу его.

Пройдя на кухню, я открываю все подряд ящики и нахожу стаканы.

Миша тащит небольшой пластиковый ящик, набитый лекарствами. Найдя обезболивающее, развожу его с водой и вручаю Чернышову.

Он пьет, не споря.

Кажется, он вообще перестает соображать, что вокруг него происходит.

Это пугает меня, и я жду скорую, кружа по комнате и каждые пять минут глядя на часы.

Его увозят спустя полчаса.

Миша тихо плачет, поджав свой детский подбородок и утирая кулаком слезы.

— Мы ппп-поедем с па-па-папой? — спрашивает, неловко надевая свои ботинки.

— Да.

Я просто не могу вернуться домой!

Он выглядел ужасно, когда покидал свою квартиру. Его трясло. Он передвигался почти дезориентировано.

Меня и саму трясет, я действую на каком-то автопилоте.

Быстро одеваясь, я не знаю, что мне делать.

Я не могу рыться в его вещах.

Я не хочу найти среди его трусов женский лифчик или кружевные стринги.

Если ему понадобятся вещи, пусть их соберет мой брат.

— Мишань, скорее, — подгоняю, потому что наше такси приехало.

Я взвинчена от того, что машину опять пришлось ждать вечность.

Всю дорогу до больницы Миша всхлипывает, растекшись по детскому креслу.

В своем комбинезоне он такой неповоротливый, что переставляет ноги, будто неваляшка, но не жалуется, пока я тащу его за руку по дорожке к больничному корпусу, куда должны были доставить его отца.

У меня уходит гребаная вечность на то, чтобы узнать, где его искать.

К тому времени, как мы с Мишаней находим его отделение, мне кажется, что я выжата, как лимон.

В маленьком холле шесть стульев и окно.

Мы вообще не должны здесь находиться, часы для посещений давно закончились, и каждую секунду я боюсь того, что как только нас обнаружат — заставят очистить этаж, но, когда мимо проходит медсестра, ей нет до нас никакого дела.

Я снимаю куртку и помогаю сыну расстегнуть комбинезон.

— Посиди здесь, — прошу его. — Я сейчас вернусь.

— Папа там? — круглыми глазами он смотрит на дверь.

На его щеках следы от засохших слез, из носа течет.

Ему нужно умыться.

— Да, там, — встав с корточек, я нахожу в кармане куртки телефон.

Почти девять вечера.

С колотящимся сердцем я проскальзываю в дверь хирургического отделения и выдыхаю с облегчением, когда вижу пустую стойку дежурной медсестры.

Меня выставят отсюда взашей, если увидят.

Едкий запах лекарств забивает нос.

Дверь в первую палату открыта, и я заглядываю внутрь, бормоча:

— Твою мать…

Внутри темно, и там человек шесть, не меньше.

— Руслан… — зову полушепотом.

Когда не получаю ответа, зову еще раз, только громче.

— Нет такого, — слышу ворчливый голос в ответ.

— Извините… — быстро убираюсь я.

В следующей палате его тоже нет, и в следующей тоже.

— Чернышов… — просовываю голову в дверь палаты номер пять.

Где-то за спиной хлопает дверь.

— Ру…

— Я здесь…

Оставив открытой дверь, чтобы свет из коридора попал внутрь, я проскальзываю в палату и отчаянно извиняюсь перед всеми этими людьми.

Я вижу знакомые серые спортивные штаны на кровати у стены и, стараясь не шуметь, иду туда.

Он лежит на спине. Глаза зажмурены, на лице болезненная гримаса.

Присев на корточки, я упираюсь коленями в пол и прикладываю свою ледяную ладонь к его горящему лбу.

— Пффф… — выдыхает.

— Тебе вкололи обезболивающее? — спрашиваю взволнованным шепотом.

— Не знаю…

— А врач тебя осмотрел?

— Нет.

— Нет? — возмущаюсь я. — Ты здесь уже два часа почти!

— Не кричи… меня долго оформляли.

— Где твой телефон?

Я звонила ему три гребаных раза!

— Не знаю.

Моя ладонь нагревается мгновенно. Кладу ему на лоб другую руку. Почти не отдавая отчета своим действиями, глажу его щеку, большим пальцем обводя возникшую там скобку.

Под моими пальцами так хорошо знакомые контуры. Я была дурой, когда думала, что касаться его, все равно что касаться незнакомца. Даже его щетина колется все также, но я никогда не повторю этого фокуса за пределами этой комнаты.

Я не хочу возвращаться в прошлое, а будущего у нас нет. То, что было между нами когда-то невозможно вернуть. Я другая. И он тоже другой.

— Ты горишь весь… — полушепчу.

Я начинаю паниковать, потому что ему действительно очень плохо.

Может быть он думает, что я его галлюцинация, потому что молча сопит и принимает мое присутствие, как данность.

Повернув лицо, он утыкается носом в мою ладонь и, сделав рваный вдох, рычит:

— Сука, как же больно…

Этот стон приканчивает все мои сомнения.

— Я найду врача, — вскакиваю на ноги.

Выйдя в коридор, пулей проношусь мимо все еще пустого поста медсестры.

— Иди сюда, — зову сына, выглянув за дверь отделения.

С возней он тут же съезжает со стула и шлепает ко мне, шурша комбинезоном и медицинскими бахилами.

Усадив его на маленький диван в углу, я вышагиваю вдоль поста и почти готова орать, когда в коридоре все-таки появляется медсестра.

На ее лице удивление, но я начинаю говорить раньше, чем она успевает открыть рот.

— В пятой палате пациент Чернышов. Ему очень плохо, вызовите врача.

Опомнившись, она возмущенно велит:

— Покиньте отделение!

— В пятой палате пациент Чернышов Руслан Робертович, — повышаю я голос. — Это мэр города. Если вы не хотите, чтобы я всю больницу на уши поставила, вызовите ему врача!

Самое ужасное заключается в том, что я действительно готова это сделать.

Я не уйду отсюда, пока не удостоверюсь в том, что ему окажут долбаную помощь.

Медсестра хлопает глазами, переваривая мои слова, а потом принимает совершенно безразличный вид и цедит:

— Какой дурдом.

С независимым видом пройдя за стойку, она снимает трубку на телефоне и, понизив голос, что-то в нее излагает.

Никто не пытается меня гнать, даже когда в отделении появляется врач. Он только бросает на меня недовольный взгляд и скрывается в палате.

— Вызови наверх анестезиолога, — велит на ходу десять минут спустя. — Готовьте к операции. Побыстрее.

После этого все вокруг приходит в легкое движение.

Когда санитарки вывозят Руслана на каталке, Миша спрыгивает с дивана.

— Папа… — семенит он туда.

Я вижу, как из-за спины женщины появляется здоровая рука Руслана и треплет Мишанины волосы. Слышу тихий подхриповатый голос и прячусь в угол, чтобы меня не было видно.

Кажется, мой аффект постепенно уходит, а с ним приходит понимание, что делать здесь мне больше нечего.

Надеюсь, от боли у него случится приступ амнезии, и он забудет о том, что я была здесь, а если нет, это не важно.

Он восстановится, и его жизнь вернется на круги своя, и он забудет о том, что я вообще существую, как делал миллион раз.

Когда моего бывшего мужа увозят по коридору, я прошу медсестру выделить ему отдельную палату, но это не просьба, а ультиматум. Я угрожаю связями, и это работает. Отдельная палата у них есть, и, уходя из нее, я вешаю в шкаф его куртку, которую мне передали черт знает откуда. Найденный в кармане куртки телефон я выкладываю на прикроватную тумбочку. Туда же кладу ключи от квартиры.

А потом делаю то, о чем меня просили.

Вместе с сыном покидаю отделение.