Глава 34

Наши дни

Руслан

С непривычки топтаться на открытом воздухе в минус пять становится холодно. Я слишком отвык ждать кого-то, на улице или нет, но сейчас ожидание дается легко.

Я знаю, она придет.

— Ф-ф-ф… — дую на замерзшую руку, наблюдая за тем, как у тротуара на проспекте останавливается такси.

Оля выходит из машины и захлопывает дверь, придерживая рукой ворот серой шубы. Пока пересекает площадь, острое чувство дежавю во мне смешивается с пониманием, что мне не нужны воспоминания “юности”. Все это было слишком давно, и это было другое. С тех пор утекло дохрена воды, но одно осталось неизменным — она бы не пришла сюда, если бы я не был ей нужен.

Ее походка, как и всегда, чертовски плавная, как и все ее движения. Это генетика? Если так, от очень дальних родственников, потому что в своей семье она одна такая. Уникальная, блять. Во всем. Она будто одна из них, а будто сама по себе. Так было всегда. Именно поэтому меня всегда так корежило от того, что в семье никто и никогда не оценивал ее достижений по достоинству. Родители все принимали, как данность. Она закончила университет с красным дипломом, и гордилась этим за них всех. Как пазл в моей башке складывается картинка. Мишаня редко остается у ее родителей, потому что она не хочет, чтобы он зависал там, где его будут любить меньше, чем он заслуживает.

От этого открытия меня корежит сейчас.

Когда она оказывается рядом, я с трудом беру себя в руки.

Несмотря на двухметровые иголки, которыми она обзавелась за эти годы, я вижу перед собой все ту же нежную кожу, полные губы и серые глаза, в которых дохрена вызовов всем и вся, но я знаю, что за этим панцирем моя Оля. Нежная, доверчивая и блять, любящая.

Любимая…

Я и сам был не лучше них.

Блять. Какое же я дерьмо.

Боясь, что от цветочных ножек останется труха, передаю ей букет, хрипло говоря:

— Привет.

Глядя на меня из под ресниц, она забирает цветы. Смотрит на меня, облизнув губы, и этот жест колючим импульсом кусает яйца. Желание прижать ее к себе гложет как никогда. Прижать и сказать, что я всему миру сверну шею, если она об этом попросит. Но ведь они никогда не просила. Почти никогда и ни о чем.

— Привет… — осматривается, опуская глаза на букет.

Ее волосы распущены и переброшены на одно плечо, на губах красная помада.

Мимо проходит группа возрастных женщин старомодно-интеллигентного вида, и мне достается порция внимания от них. Оля тоже это замечает.

— Кажется, они тебя знают, — говорит тихо.

— Зато я их нет, — протягиваю ей правый локоть. — Пошли?

Я жду этого сильнее, чем новогоднего подарка в пять лет.

Из ее рта вырывается облачко пара. Прижавшись к цветам носом, мучает меня секунду, после чего просовывает руку под мой локоть. Я прижимаю свою к телу, чтобы малодушно дать ей почувствовать себя хотя бы через одежду.

Я получаю еще один разряд по яйцам, когда помогаю ей раздеться.

Твою мать…

Под шубой на ней серебряное блестящее платье чуть выше колена с вырезом на спине до середины спины. В вырезе маячит тонкая линия ее позвоночника под бледной шелковой кожей.

Оля посылает мне взгляд через плечо, и я ловлю его не раньше, чем добираюсь до шва, под которым исчезает ее позвоночник и все, что сопутствует ему на этом пути.

Это будет долгий вечер…

Раздеваюсь сам и прошу гардеробщика присмотреть за цветами.

Третий ряд партера и спектакль из обновленной программы. Два с половиной часа, в течение которых я занимаюсь тем, что намеренно касаюсь своей спутницы. Бедром, рукой. Беру ее ладонь в свою, на что она никак не реагирует. Просто позволяет мне это, сосредоточенно глядя на сцену. В антракте выходим в холл, где я наслаждаюсь видом ее груди под серебряной тканью, ведь на ней нет лифчика. Чертовски знакомые очертания отвлекают внимание, и я не сразу реагирую на то, что она спрашивает.

— Как прошел день? — интересуется, припав тонким плечом к лакированной деревянной панели и сложив под грудью руки.

— По-моему, он только начинается, — копирую ее позу, став напротив.

Её глаза невзначай проходятся по моей шее и груди. Спускаются вниз, минуя живот и пояс джинсов.

Под платьем проступают горошины ее сосков.

Посмотрев в ее глаза, чуть сжимаю зубы.

Чтобы притормозить эрекцию, спрашиваю:

— Как у тебя?

Посмотрев в сторону, бормочет:

— Мы с Машей ищем помещение для аренды. Для нашей школы…

Волосы гладким полотном лежат на ее плече. Я хочу касаться ее везде и когда захочу, но в этой гребаной пытке что-то есть.

— Что за школа? — говорю на автомате.

— Иностранных языков. Мы будем партнерами… хотим арендовать что-то в центре, недалеко от первой гимназии…

Я даже не берусь говорить о том, что слышу об этом впервые.

Впиваюсь глазами в ее профиль, понимая, что она рассказала об этом мне. И больше никому. Если бы она рассказала об этом своему брату, я бы уже об этом знал.

Боясь спугнуть этот момент, четко подбираю слова.

— Ты ей доверяешь? — спрашиваю наконец-то.

— Кому? — смотрит на меня вопросительно.

Дернув губы в скупой улыбке, уточняю:

— Маше.

Оля думает пару секунду, скользя глазами по моему лицу. Чуть хмурит брови и снова смотрит на мою шею.

— Да, — пожимает плечом.

— Уверена?

— Да. Уверена. Вообще-то, это ее вложения. Я возьму у нее в долг и буду отдавать частями.

— И сколько тебе нужно? — спрашиваю максимально ровно.

— Не так много. Я справлюсь.

Мятежный взгляд, которым она сопровождает эти слова, намекает на то, что тема закрыта.

Чтобы смириться с этим, мне приходится сделать над собой титаническое усилие. Отсутствие у меня прав соваться в ее дела и решать их по-своему еще час назад не стояло так остро, а теперь это становится моей проблемой. Я умею решать проблемы, и эту решу. Если для этого сейчас мне придется прикусить язык, я это сделаю.

— Я могу помочь с помещением, какая площадь вам нужна? — говорю ей.

— Как помочь? — уточняет она.

Вздохнув, смотрю на фото-портрет одного из актеров-основателей театра.

— Если подходящее помещение есть в фонде городского имущества, мы сдадим его вам со скидкой.

— Большой?

Блять.

Посмотрев на нее, говорю:

— Да, Оля. С большой.

Она смотрит на меня, притихшая.

Я не знаю, какие представления о моих возможностях она имеет, но даже она должна понимать, что достать ей нужное помещение для меня все равно, что сходить поссать.

Третий звонок прерывает наш разговор, заставляя вернуться в зал.

— Мы подумаем… — бормочет, отталкиваясь от стены.

Молчанием сопровождаю тот факт, что думать тут особо не над чем.

Кладу ладонь на ее талию, пока спускаемся в партер. После прогулки наверх ее ладонь холодная. Глядя на сцену, прижимаю ее к своему бедру, чтобы согреть. В моих голубых мечтах эта ладонь отлично согрелась бы на моей ширинке, но даже в двадцать два я не позволял себе такой херни на публике. Во-первых, потому что меня это не вставляет, во-вторых, моя девушка оторвала бы мне яйца за такой маневр.

Улыбаюсь и расслабляюсь до конца спектакля, вспоминая о том, почему мне так нравилось сюда ходить. Здесь людские эмоции достаточно живые, чтобы за этим было интересно наблюдать.

— Куда мы? — спрашивает Оля, когда веду ее к машине, продираясь через ледяной ветер.

— Покажу одно классное место, — открываю для нее пассажирскую дверь своей машины.

— Уже почти восемь, — говорит, посмотрев на меня. — Когда ты должен забрать Мишу?

Протянув руку, я заправляю ей за ухо прядь волос, делая наконец то, чего хочу уже долбаных три часа.

Она отводит глаза, оставаясь все такой же притягательной, как и в тот момент, когда возникла передо мной сегодня. Только теперь я впитываю ее хрупкость, как вампир. Мои умозаключения не развеет даже сгустившиеся вокруг нас сумерки.

— Он не на Луне, — говорю ей. — И меня никто не ставил на счетчик.

— Но мы не можем так напрягать их…

— Будем считать, что я могу. Садись, — подталкиваю ее в салон, забирая из рук букет цветов.

Она сдается и забирается в машину.

Захлопнув дверь, обхожу машину и кладу цветы на заднее сиденье машины, радуясь тому, что давно минули те времена, когда свою первую “Ладу” мне приходилось прогревать пятнадцать минут, и это в том случае, если она вообще завелась после ночи в минус двадцать. Салон “Мерседеса” прогрет автозапуском настолько, что в лицо впиваются иглы.

Толкнув передачу, плавно вливаюсь в вечерний трафик.