Глава 43

Наши дни

Оля

Через открытую форточку слышу голос Миши.

Кухонное окно родительского дома выходит прямо во двор, но из-за выступающего угла внешней стены я не вижу калитки и дорожки к дому. Эта стена глушит голос Миши, когда он проходит во двор глубже.

За два дня я успела соскучиться, поэтому его заливистые писки вызывают у меня улыбку.

Выкладывая на блюдо картофельную запеканку, слышу топот детских ног в коридоре и убираю в сторону кухонную лопатку.

— Привет, мам, — Миша возникает на пороге и бегает шальными глазами ко родительской кухне, выискивая что-нибудь для себя интересное. — Я есть хочу, — идет к столу, на котором разложены ингредиенты для оливье.

На сыне комбинезон и ботинки, на что делаю замечание.

— Мишань, — цокаю. — Ты куда в обуви?

— Упс… — делает картинную рожицу.

Обреченно качаю головой.

Я потакаю ему во всем, удивительно, что он еще не уселся мне на шею, но у моего ребенка врожденное чувство меры и такое же врожденное уважение к тем, кто его окружает. Именно поэтому я так боюсь его встреч с настоящим миром, где далеко не все люди достойны уважения и, тем более, доверия.

— Папа уехал? — с нежностью рассматриваю его румяное с улицы лицо и кошуль на дверной проем кухни.

— Папа разговаривает по телефону.

Прикусив изнутри щеку, начинаю сгружать в мойку грязные тарелки. Концентрация уже потеряна, поэтому плюю на то, что вместе с тарелками в мойку угодило кухонное полотенце.

— Иди, поцелуй бабушку, — слышу голос матери.

— Привет, ба, — послушно целует ее в щеку. — Меня папа привез. Он по телефону разговаривает…

— Иди, разденься, — велю я. — Я тебе сейчас наггетсы сделаю.

— Ура-а-а-а! — орет сын.

Развернувшись, уносится в коридор, снова поднимая шум.

— Не корми его этой гадостью, — пеняет мама. — Пусть поест запеканки.

— Он ее не любит, — достаю из морозилки пакет с полуфабрикатом, который купила по дороге сюда.

— Мало ли что он не любит, — поучает она. — Ты его разбаловала…

— Добрый день… — проносится по комнате хрипловатым сквозняком.

Звуки знакомого голоса заставляют на миллисекунду прикрыть глаза.

— Руслан! — мать переходит в режим роболепной “тещи”, меняя тембр голоса и манеру речи. — А мы стол накрываем. Раздевайся, проходи. Проходи-проходи… Соседи зайдут, у нас сегодня баня. Но тут все свои! Дед дрова колет. Я пойду, достану сервиз. Оля, ты здесь сама справишься… поухаживай за Русланом… — понижает голос до особенно многозначительного.

Ее шаги удаляются.

Где-то за дверью слышу голос Миши. Затылком чувствую на себе взгляд, от которого между лопаток покалывает.

Если стряхнуть всю соль, которая жжет мои раны, я ждала этой минуты примерно с тех пор, как закрыла глаза позавчера вечером.

Я хочу видеть его сильнее, чем копаться в себе. Сильнее, чем сопротивляться и искать пути отступлений. Слишком сильно хочу его видеть, чтобы отказывать себе в этом.

Отложив пакет с Мишаниными наггетсами, разворачиваюсь и смотрю на Чернышова через просторную родительскую кухню.

На нем джинсы, толстовка с капюшоном и короткий спортивный пуховик. Он зарос щетиной, которую обычно позволяет себе на выходных. Широкие плечи заслоняют проем, ноги в идеально сидящих джинсах обуты в кроссовки.

— Если не хочешь оставаться, не оставайся, — поднимаю глаза от его обуви.

— Хотел поздороваться с твоим отцом, поэтому не стал разуваться, — поясняет Руслан.

Смотрим друг на друга, пока в коридоре за его спиной эхом разлетается голос нашего сына.

На мне футболка и джинсы, но я не сомневалась в том, что увижу нашего мэра, поэтому позволила себе распечатать комплект очень нежного светло-бежевого белья, которое на мне выглядит, как вторая кожа.

— Чем занимались? — спрашиваю, глядя в его неподвижные голубые глаза.

— Выбирали тебе подарок, — сообщает он.

— Мило… — бормочу, стряхивая с футболки муку.

Мой день рождения через полторы недели.

В прошлом году он прислал мне цветы с курьером.

Пф-ф-ф…

Я их выбросила вместе с запиской. Там было написано “С днем рождения” и его автограф.

Меня вывело из себя то, что ему потребовался развод, чтобы помнить о моем дне рождения. Лучше бы мой бывший муж и дальше забывал об этом дне. Тогда мне было бы гораздо удобнее игнорировать существование Чернышова.

Он продолжает стоять в пороге, будто между нами невидимая стена, только она его рук дела, а не моих. Я не ставила никаких ультиматумов, в отличии от него.

Мои волосы собраны в высокий хвост, потому что я занималась готовкой. Отбросив его с плеча, складываю на груди руки и говорю то, что собираюсь сказать с тех пор, как вышла из дома сегодня утром:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Я хочу заняться сексом.

— Что? — Руслан выгибает прямые темные брови.

В первые секунды его удивление действительно настоящее.

Поджимаю губы, игнорируя эту реакцию.

— Хочу заняться сексом, — повторяю точь в точь.

Повернув голову, Чернышов отклоняется назад и выглядывает в коридор, убеждаясь в том, что мы без лишних ушей.

Это не обязательно.

Я не настолько безмозглая. Думала, хотя бы это мне не нужно никому доказывать.

Отец готовит баню, а мать вместе с Мишей накрывает стол в столовой. Кроме них и нас в доме никого больше нет.

Сведя в легкой задумчивости брови, смотрит на меня оценивающе, после чего откашливается и спрашивает:

— Сейчас?

Не знаю, что конкретно толкнуло его в верном направлении, но думать об этом не хочу.

Я озвучила ровно то, что хотела. И это не шутка.

— Да, — стучу обутой в домашний тапок пяткой по плиточному камню.

Руслан чуть меняет позу.

Достает руку из кармана куртки и с нейтральным выражением лица спрашивает:

— Это значит, что ты приняла какое-то решение?

— Это ничего не значит, — говорю ему.

Он принимает это с усмешкой. Неопределенно хмыкнув, обводит глазами кухню.

— Здесь? — интересуется. — Хочешь сделать это в доме?

Я так давно не потакала своим прихотям, что почти забыла, как это делается. Но на свете нет второго человека, с которым бы этого хотелось так отчаянно, как с нашим мэром.

— Да, — смотрю в его глаза.

Чешет языком зубы. Сжимает и разжимает пальцы опущенной вдоль тела руки.

— У меня нет с собой резинок, — сообщает Чернышов.

— У меня есть.

Я купила их для нас, но гнусное желание уколоть его не позволяет в этом сознаться.

Он не был бы собой, если бы попытался отвести глаза, и я вижу крошечную темную вспышку за этой голубизной. Она пробирает меня до костей. Отдается пульсом в кончиках пальцев и между ног.

Чуть откинув голову, Руслан объявляет:

— По рукам.

Взрыв в моем животе обжигающий.

— Руслан, — за его спиной появляется отец. — Хорошо, что зашел.

Чернышов разворачивает, протягивая ему руку. На отце старый рабочий свитер и такие же древние штаны, измазанные золой.

— День добрый, — здоровается. — Извините, не могу помочь. Нагрузки запретили.

— Да брось, — папа хлопает его по плечу. — Проходи. Ольга, мы сегодня есть будем? Я что-то уже голодный.

— Да, — разворачиваюсь к плите, возвращаясь к Мишаниным наггетсам.

Чувствительность моего тела к окружающей среде подскакивает до десятки из десяти. Занимаясь наггетсами, я с внутренним стоном чувствую, как увлажнилось мое белье.

Еще до появления гостей я не сомневаюсь в том, что это будет самый чокнутый день моей жизни с тех пор, как три года назад я собрала свои вещи и ушла от мужчины, которого люблю раз в пятьсот сильнее, чем когда-нибудь могла ненавидеть. (Изменено автором в процессе)

Еще до появления гостей я не сомневаюсь в том, что этот день станет одним из самых, черт возьми, незабываемых в моей жизни.