12

Первый раз я очнулась спустя примерно неделю от начала наших стремительных отношений.

Открыла дверь в его квартиру и замерла с банками краски в руках.

Посреди недоделанной комнаты стояла женщина лет тридцати, может, старше.

Она вздрогнула от неожиданности, увидев меня.

Я чуть не выронила пакет, увидев её.

В голове пронеслось: «Что сказать, если спросит, кто я такая?», но вместо этого спросила сама:

— Простите, а вы… кто? — поставила я на пол пакет с «пробниками»: заколеровала несколько банок, чтобы сделать пробные выкрасы.

— О, прошу прощения, засмотрелась. Так красиво сочетаются, — показала она на куски тканей для штор и мебели.

— Да, неплохо, — кивнула я.

— Я Тамара, — спохватилась женщина. — Дмитрий Валерьевич просил забрать документы. Я… я секретарь, — засуетилась она, но в меру, как человек, что был в его квартире не первый раз.

Кто я, она не спросила. Возможно, Дима её предупредил, а возможно, она приняла меня за дизайнера, что занимается его ремонтом.

Я смотрела, как уверенно она прошла в спальню, взяла с прикроватной тумбочки папку.

Вид у неё действительно был штатный, как раз для Института статистики, дресс-код «старая дева»: юбка миди, блузка цвета «последняя надежда». Она вполне могла сойти за секретаря, кем, скорее всего, и являлась, если бы не ревнивый взгляд, которым она меня смерила.

Или взгляд был оценивающий? А, может, свысока? Честно говоря, я не сильно разбиралась в женских взглядах, их обычно бросали мне вслед, но Димка действительно читал вчера вечером какие-то отчёты, что были ему сегодня нужны.

Всё же забыл.

Она уже вышла, когда он позвонил.

— Маш… малыш, там девушка должна зайти, секретарь.

— Да она уже была, — выдохнула я, но не с облегчением.

Малыш?

Марианна, чёрт тебя подери, что ты делаешь? — рухнула я на стул, закончив разговор.

Ты не его малыш! Ты Марианна Рахманова. Ты умерла. У тебя вымышленное имя. Ты живёшь по документам его жены! Но ты не его жена! Ты даже не Маша!

Хотелось отхлестать себя по щекам, встряхнуть, разбудить.

Но сколько ни собиралась с мыслями, признаться Диме в тот день я так и не смогла. Ни в чём.

Я дала себе ещё неделю — что-нибудь придумать.

***

Второй раз я очнулась, когда очередной раз приехал Ройтман.

В этот раз он церемониться не стал. Вошёл в квартиру.

Оценил свежевыглаженную рубашку на плечиках, две кружки и две тарелки в сушилке, мужские тапочки у двери.

Всё это я могла бы с лёгкостью объяснить, но он ни о чём не спросил.

— Посмотрела документы? — прислонился он задницей к подоконнику. — Есть там досье?

Взял из вазы яблоко. Потёр о себя. С хрустом откусил.

Была у него дурацкая детская привычка — всё тянуть в рот. Когда-то она меня умиляла, но сейчас я лишь отметила, что даже после тюрьмы он от неё не избавился.

— Если бы я знала, как оно выглядит. Там чего только нет: папки с документами, кассеты с записями, — умышленно не упомянула я коробку с компакт-дисками. — Его досье — это что?

— Понятия не имею, — он снова откусил яблоко, вытер с лица брызнувший сок. — Но у меня для тебя плохие новости. Рахманов нанял детектива, провёл независимое расследование, и эксперты нашли столько несостыковок, что в твою внезапную смерть твой блестящий адвокат больше не верит.

— Чёрт! — выдохнула я, пропустив мимо ушей все эти его язвительные полунамёки: «мой», «блестящий».

— Да, Марианна Рахманова, да, — усмехнулся Марк. — Он найдёт тебя живой или мёртвой. И не остановится, пока не найдёт.

— И всё из-за чёртова досье?

Ройтман выбросил огрызок прямо в открытое окно.

— Что ты… — не успела я ничего сказать. — Есть же мусорное ведро.

— Да? Не знал, — усмехнулся он. — В общем, я предупредил. Одержим он тобой или своим архивом, но лучше бы тебе что-нибудь придумать. И как можно скорее.

Он оттолкнулся от подоконника.

— У тебя всё в порядке? — заботливо спросила я.

Ройтман брезгливо скривился.

— Тебе не идёт.

— Что именно?

— Спрашивать, всё ли у меня в порядке. Фальшивая забота и вот это всё, — оглянулся он по сторонам, остановился взглядом на моей перепачканной краской футболке. — Борщи, ремонт, тапочки. Жизнь в дешёвой дыре. Ты становишься бабой.

— Так я и есть баба, — хмыкнула я.

Но он только сильнее скривился. Направился к двери.

Пнул тапочки. Остановился.

— Сосед, говоришь?

— Тебя не касается.

— Касается, Марианна. Ты пытаешься убежать от самой себя. Пытаешься жить чужой жизнью. Но эта жизнь не для тебя. Ты здесь — сорная трава. Ты прорастёшь, пустишь корни и… испортишь мужику жизнь. Задушишь его своими запросами, желаниями, потребностями. И ничего не дашь взамен. Ты играешь в эту жизнь, а он живёт. Ты наиграешься и заскучаешь, а он тебя не потянет. Уже не тянет, — положил он на тумбочку сложенный лист.

— А ты? — усмехнулась я, подойдя к нему почти вплотную. — Ты потянешь?

— Я — да. Потому что я такой же, как и ты. Мы — сорная трава, я, ты, мы все. Мы не выбирали, мы такие по праву рождения. И мы такие, как мы есть, ни хуже, не лучше, но мы другие. У нас другая среда обитания, другие запросы, другая популяция. И хотим мы или нет, но мы должны держаться вместе, потому что в другой среде нам тоже не рады, мы там чужие.

Я понимала, о чём он говорит. К сожалению, слишком хорошо понимала.

— Есть ещё кое-что, почему тебе здесь не место.

— И что же?

— Я люблю тебя, а ты — меня, — ответил Ройтман.