13

Я не сдержалась — засмеялась.

— Ну ладно, я, это никогда не было секретом, но ты? Меня? Любишь? — давилась я от смеха. — Это мама велела тебе так сказать? Выпытать у меня про архив? Убедить, что ты жить без меня не можешь? Ройтман, — скривилась я, — ты любишь только себя. Да и на мой счёт ошибаешься — я тебя больше не люблю.

Он покачал головой. А потом подтянул меня к себе.

Вдохнул запах. Скользнул ладонями по коже.

По телу прокатилась волна предательского жара. Дыхание сбилось.

— Любишь, — сказал мне на ухо Ройтман.

Я покрылась мурашками, словно от озноба.

Он улыбнулся. Скорее тепло и печально, чем нагло и самодовольно.

— И, не поверишь, но я всё ещё твой.

Дверь за ним уже давно закрылась. А я всё никак не могла отдышаться.

Чувства метались испуганными птицами, душа трепыхалась, как бельё на ветру.

Чёрт тебя подери, Ройтман! Чёрт тебя подери!

Я ничего не могла с этим сделать, но Димка не вызывал во мне и сотой доли того, что я почувствовала от единственного прикосновения Марка.

И может, я больше не любила Ройтмана, но Димку любила ещё меньше.

Я им дорожила, обожала, уважала. Боготворила. Но не любила.

И как бы ни хотела, ничего не могла с этим сделать.

Я развернула оставленный лист.

Выписка по счёту.

На чёртов ремонт, еду, поездки, Димка выпотрошил свой счёт почти полностью, ни разу не сказав, что такую дорогую краску не потянет, розетки можно купить и подешевле, и эти шторы ему не по карману. Не смог. Не позволил себе меня расстроить, ведь я так старалась. С восторгом принимал все мои идеи и молча платил за всё, что я предлагала, а я даже ни разу не подумала, во что это всё обходится.

Он берёг мои деньги, не позволяя ни за что платить, он же мужчина, а я девушка без работы, а я бессовестно пользовалась его щедростью, заботой и теплом.

Я никогда в жизни не считала деньги и не умела этого делать, ведь они никогда не заканчивались, а он многое не мог себе позволить просто потому, что это дорого.

Я жила на стыке плохо — хорошо, легко переступая черту, а он никогда не наезжал даже на разделительную полосу на парковке.

Меня не мучили угрызения совести и не заботили чувства других людей, а он два года каждый день поддерживал маму умершей жены и не мог себе позволить просто не взять трубку.

Он был слишком хорош для меня, или я для него слишком плоха.

Но Ройтман прав, в его среде я — чёртова сорная трава.

Ядовитая, живучая, ползучая.

Сорняк, что думает лишь о себе и губит всё остальное.

Я должна вернуться туда, откуда вырвалась.

Туда, где все такие, как я.

Туда, где мне самое место.

— Дим, я… — встретила я его вечером дома. Начала разговор прямо у порога, чтобы он не успел меня перебить, а я передумать. — В общем, я должна уехать.

Я думала об этом весь день.

И ничего другого не придумала — я должна вернуться.

Не сменить квартиру, не сбежать в другой город, не купить новые документы — вернуться.

Во-первых, не должна скрываться под чужим именем.

Претензии предъявить некому, но и жить с паспортом и мужем умершей девушки, не сказав ему правду жестоко и бесчеловечно. А сказать и снова разбить сердце — и того хуже.

Во-вторых, я залезла в прихваченное из сейфа Рахманова и, конечно, нашла архив.

Архив, в котором был компромат на его клиентов и не только, просмотреть я не смогла — не было у меня устройства для просмотра компакт-дисков, но мне хватило списка фамилий, что соответствовали номерам на дисках и папки с бумажными копиями нескольких документов.

Под номером двадцать три там стояла Камила Ройтман, а всего почти пятьдесят фамилий. Фамилий, что и вслух-то называть не следовало, а уж иметь что-то, что могло их скомпрометировать — всё равно, что держать дома крокодила: рано или поздно он тебя съест.

Что Рахманов собирался со всем этим делать, как к нему попали досье на людей, с которыми он никогда не работал, одному богу известно, но я точно знала, что он в опасности.

Может, с архивом он чувствовал себя защищённым, а без архива — голым, с архивом казался себе всемогущим, а без него — никем. Может, архив был нужен ему куда больше, чем я, Камила и все наши деньги, вместе взятые, но и Вангой не надо быть, чтобы понимать — добром это не закончится.

Мне даже не было страшно, что он будет рыть землю, пока меня не найдёт.

И чисто теоретически… ну что ему будет за то, чтобы убить того, кто и так мёртв.

Мне было страшно не за себя, а за него и за людей, что мне дороги. За Камилу, за Марка, даже за Ивана Сергеевича. Как ни крути, а они — моя семья. Пусть странная, неправильная и с сомнительными ценностями, но моя.

Определённо, мне требовалось вернуть свою жизнь, но о себе я подумала в последнюю очередь.

В первую: я не могла больше обманывать человека, в чьей жизни мне не место.

Я должна оставить его в покое, а он меня — забыть.

— Надолго уехать? — буднично спросил Димка разуваясь.

— Да, — коротко ответила я, но что-то, видимо, было в моём голосе.

Он замер, поднял голову.

И всё понял.

— Я не могу, правда. Не могу остаться, Дим.

— Почему-то я так и думал, что ты… ты просто ответ на мои молитвы. Увидеть её ещё хоть раз. Побыть с ней. Почувствовать… Но это не могло закончиться иначе.

— Нет, Дим, нет. Я не она. Я… — как ни хотела, не могла я рассказать ему правду.

Ну зачем? Даже жестокость должна быть оправданной, а в моём случае она была бы бессмысленна. Я бы сделала ему больно и всё равно не осталась.

— Конечно, ты не она. Ты — это ты, но…

Его безоговорочная вера в мою мистическую, ангельскую, дарованную сущность разбивала мне сердце, но если так ему будет легче смириться с потерей — пусть. Пусть так.

— Я уже собрала вещи и… вот, — я не знала, как предложить ему деньги, но вложила в его руку ключи от квартиры. — Она оплачена на год. Если хочешь, можешь её сдать.

— Ты не вернёшься? — едва слышно прозвучал его голос.

— Нет. И лучше мы расстанемся прямо сейчас, потому что потом будет только хуже. Ещё труднее, ещё тяжелее.

— А остаться вместе никак?

Я покачала головой.

— Но почему, Маш? Я не понимаю.

— Потому что я даже не Маша. Я не та, за кого себя выдаю. И однажды ты узнаешь правду и сам не захочешь.

— Ты не можешь решать за меня.

— За тебя — нет, но за себя — могу.

Димка перевёл глаза на моё плечо, с которого сползла футболка.

«R123@456М» в наивном сердечке — ник Марка Ройтмана, в том месте, куда он первый раз меня поцеловал, я наколола в восемнадцать, но он всё ещё был там.

— Уходишь к нему? — без труда догадался Дима, кто такой «RM».

Но на этот вопрос у меня не было ответа, ведь я возвращалась в дом, где Марк Ройтман тоже жил.

— Ну что ж, — Димка развёл руками.

— Прости, — я обняла его последний раз.

Потискала на прощанье помахивающую хвостом Дусю.

И закрыла за собой дверь.

Так и правда будет лучше.

Для всех.