14

Видимо, не зря меня назвали Марианной в честь главной героини сериала «Богатые тоже плачут».

Понятия не имею, какой была та лохматая Марианна, которая так нравилась бабушке, что мне даже дали её имя, но, чтобы вернуться, я придумала самую лютую сериальную дичь, какую только могла — потерять память.

И память я решила потерять изысканно.

Отныне я не помнила, как сбежала, не помнила, что со мной случилось и где я была. Я помнила всё до того момента, как села в машину, а потом… оказалась на пороге родного дома, потрёпанная водами Ганга…

То есть, конечно, потрёпанная жизнью, с отросшими корнями, в чужой одежде, но вбежала по ступенькам и поздоровалась со всеми, как обычно делала, возвращаясь вечером. Поторопилась в свою комнату как ни в чём не бывало.

Немая сцена за обеденным столом, где в этот момент ужинали Камила, Марк и Тимур, осталась для меня за кадром.

Я напевала что-то, переодеваясь, когда первым в комнату вошёл Рахманов.

— Марианна? — остановился он. Удивлённый, потрясённый, ошарашенный.

— Не видел моё платье? — с озабоченным видом, листала я вещи на вешалке. — Любимое, красное, что ты подарил мне в прошлом году.

— Нет, — растерялся он.

— Может, оно в химчистке? Или в стирке? Господи, его же нельзя стирать, — спохватилась я и, расталкивая столпившихся у двери домочадцев, кинулась в прачечную.

На полпути остановилась, повернулась.

— Марк?! Ты уже вернулся? Когда? — смотрела я на сводного брата, словно первый раз видела.

— Три месяца назад, — усмехнулся он.

— Сколько?! — удивилась я по-настоящему.

Три месяца?!

Ведь я давала себе всего две недели, но… как же быстро пробежало время.

— Шутник, — качнула я головой. — Мне сказали, вечеринка в пятницу. Ты должен был вернуться в пятницу, а сегодня… — я сделала вид, что пытаюсь вспомнить день недели, но не смогла, махнула рукой.

Пошла дальше к прачечной. Заглянула. Там было пусто, никаких вещей. Так же уверенно пошла обратно.

— Это всё, о чём ты хочешь спросить? Давно ли вернулся Марк? — спросил Рахманов.

Он вошёл за мной в комнату, ногой захлопнул дверь, давая понять, что это касается только его и меня. В его голосе я явно слышала то, чего никогда раньше не слышала — ревнивые нотки.

Не слышала не потому, что их там никогда не было, а потому, что я их не замечала. Игнорировала, отмахивалась, впрочем, как и от всего остального, что касалось Тимура.

— Нет, — посмотрела я на него с удивлением. — Не только.

Никогда бы не подумала, что мы начнём ссориться, но, чёрт побери, как же я соскучилась по хорошему скандалу. Как же, оказывается, устала от рафинированного счастья и натужной для меня правильности.

А если бы была посмелее, то призналась бы себе и в том, что за эти три месяца думала о Рахманове чаще, чем за предыдущие два года. Что думала — другой вопрос, но думала же.

Он развёл руками, как бы говоря: я тебя слушаю.

— Всё также трахаешь Камилу? — не заставила я себя долго ждать.

— Также? — дрогнули на его красиво очерченном лице с волевым подбородком и жёсткими скулами те мускулы, что дают понять: вопрос его удивил.

— Неужели в этом больше нет необходимости? — усмехнулась я.

— У меня? Или у неё? — приподнял он бровь. — У меня её никогда и не было.

— И всё же ты не отказался.

— Когда узнал, как легко ты меня отдала? Как вещь, как брошенный носок, как… — он выдохнул.

Не потому, что не мог подобрать слово. Потому, что ему было больно.

Больно. Чёрт тебя побери, Марианна!

— Можно подумать, она была у тебя первой, — не сдавалась я, вдруг осознав, что меня задела его измена куда сильнее, чем я думала.

Что я, наверное, и решение «умереть» я приняла только из-за неё. И как ни хотела казаться равнодушной и цинично хладнокровной, меня задело.

— Я скажу тебе больше, — сверлил меня взглядом Рахманов, — я никогда тебя ни с кем не делил. Никогда. С того дня, как мы познакомились. Но ты решила…

Чёрт! Мне было погано. Стыдно, что всегда вела себя с ним как принцесса, относилась как к пустому месту, откровенно пользовалась.

— Тимур, — перебила я и покачала головой. — Не надо. Я не горжусь тем, как поступила. И мне тоже больно, — вдруг ясно, как божий день я осознала: мне действительно больно.

За него. За себя. За нас.

Я настолько привыкла думать, что люблю Ройтмана, а наш брак с Рахмановым — фикция, что чуть не упустила главное. А для него он фикция? Выгодная сделка? Удачная партия? Как привыкли говорить все вокруг. Как я сама себя убедила.

Я для Рахманова — блестящий вариант, счастливо обстряпанное дельце, прямой путь в общество, где таких, как он, пачками едят на обед и не давятся, или всё же нечто большее, что так просто скрыть за лёгкостью наших отношений, шутливым предложением, напускным равнодушием и брачным контрактом, который я не стала подписывать, как Камила меня не убеждала.

Я должна была выйти замуж за Марка. Это даже не обсуждалось. Я, Камила, Марк — мы все это знали. Объединить наши семьи, капиталы, имена. Да что там, объединить, она ведь растила меня женой Марка — учила любить, что любит он, делать то, что нравится ему, уметь то, что пригодится Ройтманам.

И я была послушной девочкой.

Послушной настолько, что даже влюбилась и как стойкий оловянный солдатик его любила вопреки всему. Вопреки тому, чего хотела сама.

А потом взяла… и взбрыкнула. Марка посадили, я выскочила замуж за Рахманова.

Меня даже веселило, что всё отойдёт ему, если со мной что-нибудь случиться, хотя особо ценным ничем и не владела, как мне казалось.

И все считали я его билет в царскую ложу, где адвокату Рахманову и руки не подадут, а моему мужу поклонятся в пояс. Об этом не говорили вслух, но шептались за спиной. Это витало в воздухе, что я — его счастливый билет, трамплин к другому уровню контрактов, другой жизни, другим клиентам, а Тимур никогда и не опровергал эти слухи, по сути, обидные, словно сам по себе он ничего не значил, и даже несправедливые: если был он плохим адвокатом, его бы не нанимали, будь он хоть протеже самого дьявола.

Но Тимура не обижали слухи, его обидело, что я «отдала» его Камиле.

— Тебе? Больно? — удивился он. Даже, наверное, не поверил. Или боялся поверить. — Зачем же ты тогда?.. — развёл он руками.

— Потому что дура, — пожала я плечами.

А что ещё я могла ему сказать? Я была настолько слепа и глуха, что даже себя не поняла, не разобралась в собственных чувствах, так что говорить про других людей.

Мне ведь ни разу не пришло в голову: а что, если наоборот?

Если это он — мой трамплин? Удачная партия. Выгодная сделка. Что если лучшее, что я сделала в своей бестолковой жизни — вышла за него замуж.

Ведь он единственное, что я выбрала сама.

Пусть интуитивно, пусть, не отдавая себе отчёта, зачем, почему я его выбрала, но выбрала.

Что если он — не тот, кто спит и видит, как бы поживиться за мой счёт, а тот, кто встал между мной и теми, кто как раз постоянно мной пользовался, хоть и для моего же блага.

Может, не зря в его документах я нашла завещание отца, по которому мне должно было отойти гораздо больше, чем я получила. Его старое завещание, где он хотел оставить мне дом, но потом почему-то передумал.

— Чёрт! Рахманов, ну хоть не смотри на меня так, — выдохнула я.

— Как?

— Словно рад, что я дура.

— А я рад? — улыбнулся он.

— Ну, выглядишь ты довольным.

Он подтянул меня к себе. Обнял. Крепко и бережно.

— Я рад, что ты вернулась, — прижался он к моей макушке губами. — Я скучал.

Я обняла его за талию. Ткнулась в грудь. Глубоко вдохнула.

Он пах домом. Надёжным, как крепость. Домом, где любят и ждут. Ждут, как бы долго тебя ни было. И любят, какой бы ты ни была.

— Я ни хрена не помню, — сказала я, всё же решив, что амнезия мне сейчас будет на руку.

Может, в хитросплетениях интриг, связанных со всем этим, я и не разберусь, но хотя бы в своих чувствах — попробую.

И уже делала успехи: я поняла, что Рахманов не так уж мне и безразличен.

В нём было всё, что мне нравилось. Высокий, спортивный, голубоглазый. Умный, харизматичный, решительный. Он знал меня лучше, чем я сама. Он даже трахался лучше всех.

У него был только один недостаток — он спал с Камилой.