15

Каждый член моей семьи выбрал свою тактику подхода ко мне болезной.

Марк делала вид, что со мной заодно.

Камила пыталась излечить мою ложную амнезию.

Рахманов не делал ничего и вёл себя, словно ничего и не было.

— И в чём смысл? — пытал меня Марк. — Ты не помнишь, где была и вернулась без его чёртовых документов.

— Я вспомню, где они, когда сочту нужным, — отвечала я, стуча по клавишам ноутбука.

Каждый день у него был новый план.

— Продай архив Рахманова моей матери за дом, а она сама разберётся с твоим мужем, — предложил он сегодня.

— Если бы мой отец хотел, то оставил бы дом мне, но раз не оставил, значит, так для меня лучше, — ответила я.

— Ну тогда определись, чего ты хочешь, — развалился на кресле Марк. — То ты не хочешь мести и сбегаешь, то хочешь и возвращаешься. А может, у тебя ничего и нет, и ты пудришь мне мозги? — наверное, пытался он выведать содержание архива, а заодно мои планы.

Что-то мне подсказывало, Рахманов вообще архив не искал, ведь я всё это знала, лишь со слов Марка. Или был куда умнее Ройтмана, поэтому ни о чём меня не спрашивал.

Но моё решение не изменилось. Это Марку бы определиться, чего он хочет, а он словно подбирал ко мне ключи, избирая то одну тактику, то другую.

То говорил, что хочет отомстить матери, словно видел во мне единомышленницу и, наверное, ждал, подхвачу ли я эту идею. Но я не подхватила. И этот ключ он выкинул, как нерабочий.

То великодушно отмахивался от чужих секретов, якобы заботился о моей безопасности, то в красках описывал, чего мы могли бы добиться, будь у него на руках такие козыри, как компромат.

Вдруг начинал говорить о любви, но тут же забывал, что должен пылать ко мне чувствами, погружаясь в меланхолию одинокого скитальца в поисках.

Возможно, как и я, он и сам не знал чего хочет. Не понимал, что ему делать. До конца не разобрался в своих чувствах, что ему, как и мне, отчасти были навязаны.

Может, он и хотел меня любить, знал, что должен, ведь я была для него идеальной парой, но не понимал, любит или нет.

Может, и хотел вырваться из-под материнской опеки, завоевать своё право быть самостоятельным, но не знал, что сделать.

Может, этот архив — он считал своим шансом и мать ничего не знала, а может, всё ещё выполнял лишь её указания, меняя тактику по её приказу.

Честно говоря, меня это мало беспокоило.

Во-первых, я злилась на мужа.

А во-вторых, была занята делом.

— Ты можешь оторваться хоть на минуту, — недовольно спросил Ройтман, когда, ответив что-то невпопад, я опять защёлкала клавишами. — Что вообще ты там делаешь?

— Вообще, я работаю. Если ты не в курсе, обязанности по галерее с меня никто не снимал. И раз я жива, мне пришлось снова втягиваться. Рассылаю приглашения, новые каталоги, пишу письма.

— Это что не может сделать секретарь?

Я подняла глаза.

— Может. Но наши клиенты — люди богатые, а значит, привередливые. Они предпочитают общаться с владелицей. А личные связи порой куда важнее для бизнеса, чем вложенный капитал. Странно, что ты этого не знаешь.

— Странно, что ты так увлеклась своей чёртовой галерей, которую терпеть не могла.

— Видимо, росту, — скосила я глаза на телефон, получив от мужа сообщение.

«Иду на слушание. Пожелай мне удачи», — написал Рахманов.

Одно из сотен сообщений, что он написал мне за два года. На которые я не обращала внимания, считая их частью игры в брак.

«Удачи! — ответила я, как отвечала сотни раз, не задумываясь, но сегодня задумалась и лицемерно добавила: — Возвращайся с победой!»

Лицемерно не потому, что не желала ему победить, а потому, что для него ничего не изменилось. Вчера он также сказал, что будет на слушании, а я приехала: у дома стоит его машина, а в спальне опять завывает моя мачеха и кровать ритмично бьётся о стену.

Я наивно думала, что у нас роман. Что мы строим отношения заново. Что его долгие взгляды что-то значат, и нежные прикосновения, от которых я покрывалась мурашками, как в первый раз, и тайные встречи, и разговоры до утра обо всём на свете. Что он видит, как я схожу с ума от его рук, чувствует, как умираю от звука его голоса и таю, таю, таю, как чёртов ледник в тёплых водах. Что он чувствует всё то же самое.

Но, похоже, всё изменилось только для меня. Для него — продолжает идти, как шло. Тем более, секса у нас пока не было, и эту тему мы не поднимали, так почему бы и дальше не трахать Камилу.

И мне бы вчера нежно открыть дверь ногой и положить этому конец.

Но что я скажу? Хватит, мне надоело? Хочу его назад? Это мой муж и я сама буду его трахать? А если без шуток? Что мне больше не всё равно? Что мне больно, что я… люблю мужа?

Нет, слишком рано, наверное, называть это любовью. Как человека, что лишь отходит от глубокой анестезии, рано спрашивать, как дела.

Я подняла глаза на Ройтмана.

Кто бы мог подумать, что однажды я его разлюблю.

Не на словах, а всей душой.

Перестану желать эти губы, сейчас обиженно надутые. Умирать от этих синих глаз, конечно, отливающих зеленью, ведь он сидел в кресле с синей обивкой.

Нет, он не стал хуже, не потерял свою острую неотразимую привлекательность, скорее наоборот, стал ещё интереснее, но мне теперь нравилось другое. Спокойная, сдержанная мужественность мужчины, которому ничего не нужно доказывать, особенно свою ценность.

Определённо мне нужно было «умереть», сбежать, встретить Диму, глотнуть свежего воздуха, чтобы оценить то, что и так принадлежало мне — жизнь, в которой так много интересного, дом, который я так любила, и мужчину, что так долго был рядом.

И хоть Ройтману я наврала, занималась я не галереей, но этим делиться я с ним не хотела.

Это моё. И это то, что я хотела сделать сама и хотела всей душой.