Глава 11

Нармин

В совмещенной гостиной и кухне Натальи Дмитриевны совсем тихо. Мы сидим с преподавательницей скрипки за круглым столом и, мне кажется, с одинаковым восторженным страхом смотрим на мою новую скрипку.

Наполнив грудную клетку воздухом и смелостью, Наталья Дмитриевна берет ее в руки, затаив дыхание. Поворачивает к окну, ловя светом медовый лак и тонкую геометрию изгибов.

Кончиками пальцев проходит по грифу и деке, заглядывает в эфы, легко простукивает корпус и прислушивается к сухому, глубокому ответу, который даже неопытной мне кажется очень благородным. Учительница музыки на секунду ставит инструмент к плечу, не извлекая ни звука. Шевелит губами, не давая возможности разобрать слова, после чего то ли с досадой, то ли всё с таким же страхом, качает головой.

Инструмент возвращается на кружевную, вышитую руками творческой Натальи Дмитриевны, скатерть. Я смотрю на скрипку с опаской, а на своем лице чувствую осторожно-жалостливый взгляд взрослой, мудрой, деликатной женщины, которая не может отрицать очевидное, от которого я так отчаянно день ото дня бегу.

— Это очень дорогой инструмент, Нармин. Не новый, но коллекционный и реставрированный. С сохраненными инициалами мастеров. Страшно подумать, сколько он стоил.

Смелости мне хватает на то, чтобы бросить на Наталью Дмитриевну один коротенький взгляд, который тут же слетает обратно на скрипку. Под моей предательски-прозрачной кожей нагревается кровь. Мне и наедине с Натальей Дмитриевной было бы сложно такое обсуждать, но я же знаю, что Максим не в своей комнате, как дал понять, хлопнув дверью, а стоит под нашей. Слушает.

— Звук она способен извлечь великолепный: тёплый, объёмный, с живым послевкусием. И откликается она мгновенно. Но ты должна понимать…

Жмурюсь от трусости, но это не спасает от правдиво-убийственных слов:

— Подаривший эту скрипку человек хотел сделать тебе очень щедрый подарок, Нармин. Показать серьезность своих намерений.

Произнесенная вслух правда заполняет пространство комнаты, обрывая мои попытки хотя бы здесь подышать полной грудью. Не выйдет. Не выйдет нигде.

— Ты это понимаешь, гызым? — Учительница подается ближе, накрывая мою руку своей. Гладит. А я не знаю, лучше сбежать или расплакаться у нее на плече.

Киваю раз за разом, обводя комнату мутным из-за переживаний взглядом.

— Успокойте меня, скажите хотя бы, эта скрипка стоит дешевле, чем лошадь? — Пытаюсь пережить очередной момент отчаянья, сведя все к неуклюжей шутке, но выходит у меня плохо.

Наталья Дмитриевна хмурится, между ее красивых бровей образуется парочка складок. Я думаю, скорее всего, невпопад, а если бы моей свекровью стала бы она, а не Лейла-ханым?

Все ведь были бы довольны, кроме моего отца и Бахтияра.

Теймуровым я не нужна. Теперь-то ясно, это просто блажь младшего. Они мне... Тоже.

После прогулки с Тураном мне пришлось исполнять данное Аскеру Вагиф оглы слово. Мы больше часа сидели в гостиной, где европейская лёгкость изящно уживается с национальным характером: светлые арки и высокие окна давали много воздуха, а резные узоры, тёплое дерево и восточные орнаменты не давали забыть, чей это дом. Золото, которого в доме Теймуровых — в избытке, выглядит украшением, знаком власти и вкуса.

Со мной разговаривали Аскер Вагиф оглы, Марьям, малышка-Айсель. А вот такой болтливый во время наших постыдных объятий Бахтияр снова стал горделиво-молчаливым, за что я ужасно на него злилась!

Мать Бахтияра даже не пыталась сделать вид, что ко мне благоволит. Не бросалась колкостями, не унижала, не зевала показательно и не выпроваживала из дома пораньше, но почувствовать себя желанной рядом с ней я не смогла бы.

Да и в целом чувствовала себя нервно, неловко. Кажется, в прохладном особняке по моей спине бусинами скатывался пот, он же собирался над верхней губой, намного обильнее, чем на спине у Турана.

Я не поблагодарила Бахтияра за удовольствие, не ответила на его вопрос, куда хотела бы выбраться в следующую встречу. Сбежала из дорогой машины в скромный отчий дом, чтобы пережить полный яркий впечатлений, легший на плечи тяжелым грузом, день.

С тех пор я не могу отделаться от мысли, что происходящее — неправильно. Что меня принуждают. Что если я сдамся — сломаю свою жизнь. Искать поддержки у родных я не пытаюсь. Надеялась ли на то, что урок у Натальи Дмитриевны поможет? И да, и нет.

А теперь смотрю на нее и чувствую, что горло снова сжимается из-за безысходности и желания взять и заплакать.

Губы подрагивают. С них почти срывается: возьмите меня себе, пожалуйста.

Но я же знаю, что нельзя.

Наталья Дмитриевна снова вздыхает и запоздало улыбается. Только печально, а не радостно.

— Немного дешевле, ханым. Самую малость. Но ладно, что смотреть на инструмент, если на нем нужно играть. Давай попробуем?

Взяв скрипку уже намного увереннее, она встает из-за стола и взмахом пальцев призывает меня к тому же.

Пока я примеряюсь к подарку Бахтияра, взвешиваю в руке смычок и, закрыв один глаз, убеждаюсь, что он идеально ровный и очень удобно лежит в пальцах (хотя кто мог бы в этом усомниться?), Наталья Дмитриевна выставляет пюпитр и ищет нужные нам ноты.

— Готова? — Преподавательница спрашивает, когда скрипка устроена на плече, локоть завис в воздухе, а пальцы несильно сжимают лежащий на струнах смычок, но внутри меня как был раздрай, так и есть.

Взгляд привлекает мелькнувшая за приоткрытой дверью тень. Всё вполне ожидаемо, но у меня зрачки расширяются от испуга, когда Максим открывает ее шире и, даже не пытаясь прятать, становится в дверном проеме, сложив руки на груди.

Наталья Дмитриевна оглядывается, но запретить ему меня смущать не успевает.

— Послушать хочу. Нармин же не против?

Я против, но такая слабачка, что не могу протестовать. Вздохнув, мотаю головой, и начинаю играть с жутким стыдом перед Максимом, который все эти дни не могу пережить.

***

Скрипка настолько прекрасна, что от ее звуков мне тоже хочется плакать. А еще отдаваться. Музыке. Одной только ей. Без остатка.

Я начинаю играть, испытывая ужасный раздрай, но именно так, в музыке, обретаю себя. Когда закрываю глаза — вижу то Бахтияра, наблюдающего за мной с дорожки, которая ведет от калитки к нашей террасе, то Максима, который сверлит меня взглядом от двери в гостиной.

По коже бегают мурашки и я уже толком не знаю — это работающий кондиционер, пристальное внимание или мои мысли.

А еще не знаю, как смотреть Максиму в глаза. Стоя перед Аллахом, я не смогла бы соврать, что сопротивляюсь желаниям Бахтияра так, как следовало бы. Но стоя перед Аллахом я и не сказала бы, что сопротивляться мне следует.

Я потерялась в лесной чаще где-то на пути между хорошей дочерью и самодостаточной женщиной, о которых много рассказывал мне Максим.

Он наблюдает за мной не долго. Но видя мое смущение, Наталья Дмитриевна настойчиво просит его не мешать вести урок. Колет, не жалея: если он так любит скрипку — может прийти в эту субботу на концерт в училище.

Всем понятно, что скрипка его интересует мало, а мной интересоваться права ему не давали.

Максим уходит, а меня снова уносит в переживания, с которыми я засыпаю, просыпаюсь и провожу свои дни.

После визита в дом Теймуровых в голове время от времени вспыхивают вопросы, ответы на которые мне только предстоит найти. К примеру, Марьям… К ней Лейла-ханым относится не сказать, чтобы с явным теплом, но с большим уважением. Они не враждуют, это ясно. А еще Лейлу-ханым очень любит Айсель, это видно. Ребенок не тянулся бы к плохому человеку.

Больше, кажется, малышка в восторге разве что от Аскера Теймурова. Ну и… Дяди-Бахи.

От воспоминаний, как мило Айсель мурлыкала с Бахтияром, забравшись к нему на колени, меня окутывает незнакомая теплая дрожь. Из-за Бахтияра Теймуров я напрочь забыла, что такое покой.

Я не помню, чтобы какой-то парень в двадцать три так легко и с удовольствием общался с маленькими детьми. Даже в селе, где вырос и ходил в школу мой отец, где до сих пор живет его мама и оставшиеся братья с семьями, где браки заключаются раньше, чем в городе, парни ведут себя не так. А Баха…

Ох, Нармин, прекрати. Прекрати думать о нем бесконечно! Ты так и сон окончательно потеряешь.

Я нашла Марьям Теймурову в Инстаграме. Преодолев себя, подала запрос на подписку и удивилась, когда получила согласование в считанные секунды. Перед моими глазами открылся целый мир, который я поглощала с жадностью. Я столько узнала!

Я ведь понятия не имела на самом деле, кто такие Теймуровы и как они живут. А теперь…

Марьям с мужем и детьми — в Баку. У них красивая квартира в высотном доме. Из окон видно море и огни пламенных башен. Она не стыдится выставлять свои фото и видео. В ее муже узнаются многие черты Бахтияра, но он выглядит старше. Я отгоняю от себя мысли о том, что Бахтияр станет таким же лет через десять. А я какой стану? А если мы вместе будем…

Старший брат Бахтияра занимается строительством в Баку и по всему Азербайджану, да и не только. Это и гостиничные комплексы, и торговые центры, и жилые. Для меня это всё выглядит сказкой. Из нашей провинции смотреть на такие красоты — даже как-то неловко, хотя я и знала, вроде бы, что Теймуровы строили что-то под Шеки, в Габале и возле моря.

Марьям выставляла и фотографии с отпусков. Они были в Италии, Соединенных Штатах Америки, во Франции: в Париже и на Лазурном побережье, на Мальдивских островах, в Объединенных Арабских Эмиратах и Мексике.

Это только то, до чего я долистала и что смогла распознать.

Они живут богатую, хотя даже скорее роскошную жизнь, и поэтому мне ещё страшнее, к тому же совсем непонятно… Как ей удалось оставаться такой открытой и дружелюбной ко мне?

И неотвеченным остается самый главный вопрос: зачем я такая Бахти. Ну зачем он это все затеял?!

Когда урок с Натальей Дмитриевной закончен, мне кажется, я чувствую себя уже лучше. Складываю скрипку в подаренный Бахтияром дорогой чехол, невпопад вспоминая, как когда-то давно, еще во времена моей первой скрипки, копя на свой первый чехол, я носила её на специальность в обычной сумке, завернув в полотенце.

Обманчивая легкость того, как Бахтияр исполняет мои мечты, пугает не меньше, чем его настойчивость.

Любимая учительница провожает меня до двери. Проходя по коридору мимо двери в комнату Максима, я скашиваю взгляд и чувствую, как сердце сжимается.

Это ужасно, но будет лучше, если он не выйдет прощаться. Обувшись, смотрю в глаза Наталье Дмитриевне:

— Спасибо вам большое. До свиданья, Наталья Дмитр…

Мы вдвоем с ней слышим, как ручка одной из дверей опускается вниз. Мы вдвоем, кажется, одинаково этого боимся и не хотим. Наталья Дмитриевна подается ближе и, касаясь моей руки, понизив голос говорит:

— Я верю, что это сложно, гызым, но ты должна как можно быстрее определиться, ты хочешь этого или...

Вместо того, чтобы ответить, взлетаю взглядом над плечом преподавательницы. Максим почти вываливается из своей комнаты, наспех надевая темную футболку. Я успеваю заметить, как хлопковая ткань скользит по плоскому животу, на котором рельефом выступают кубики и косые мышцы. Вниз до ярко-оранжевой широкой резинки белья тянется полоска темных волос.

От смущения мое лицо опять вспыхивает. Взгляд падает в пол. Хочется приложить к щекам холодные ложки.

У нас парень не посмел бы вот так, а Максим… Огонек горит, что ты с ним не делай.

— Максим, — мать пытается его строго пожурить, но парню плевать.

Он двигает Наталью Дмитриевну в сторону и врастает передо мной непрошибаемой стеной. Хочу я того или нет, сравниваю их с Бахтияром. И в мыслях ночами, и вот сейчас.

— Урок же закончен, да, мам? То есть я больше уроку не мешаю, а Нармин проводить надо.

Он не спрашивает разрешения ни у одной из нас. Схватив чехол с дорогущей скрипкой, забрасывает на плечо и вдевает ноги в кроссовки.

Сам открывает дверь и выводит меня из квартиры под бессильное покачивание головой женщины, которая может только наблюдать за всем происходящем, но повлиять… Никак.

***

В лифте мы спускаемся молча. Молча же, сохраняя дистанцию, пересекаем двор. Максим уверенно ведет нас по заученному давным-давно «безопасному» маршруту.

Только раньше наша безопасность казалась скорее дерзкой игрой, а теперь…

Он начинает бросать на меня взгляды только тогда, когда мы идем по безлюдной узенькой улочке. Я в ответ смотреть не могу. На груди лежит тяжелый камень. Я обязана сделать ему больно. Себе тоже сделать, но его мне в миллион раз жальче.

Шипением едких джинов в голове звучат собственные сомнения: почему же ты про Максима не думала, когда щупала Бахтияровы плечи, Нармин?

Или это моя совесть обретает ядовитый голос с нескрываемой издевкой?

Не дождавшись ответного взгляда, Максим шагает ближе. Тянется к моей руке. Сжимает пальцы. Я их вытаскиваю. Нельзя! Аллах, ну нельзя!

Он злится. Тянется снова и сжимает так, что вырвать свою руку я уже не могу.

— Скрипка новая, значит?

Со вздохом киваю. Пришло время расплаты.

— Да. Подарок.

— Дай угадаю, от кого. — Меня даже пугает, с какой ненавистью он выплевывает свои слова. — Ты должна была в лицо ему эту скрипку швырнуть, Нармин.

— Максим, у нас так нельзя… — Я пытаюсь объяснять ему нежно, ласкаю словами и покаянным взглядом, но он слишком злится. Я вижу, как челюсти сжимаются и скулы каменеют. Он вспыхнет от малейшей искры.

Чувствуя себя ужасной, использую прием Теймурова — поглаживаю большим пальцем центр ладони Максима. Он бросает на меня один короткий резкий взгляд, но я все равно успеваю поймать в нем решимость и нежность, а не злость.

Максим и сам, кажется, не замечает, что идет очень быстро, всё сильнее ускоряясь. Ещё немного и мне придется перейти на бег, чтобы не волочиться следом мешком. Я стараюсь не отставать, то и дело оглядываясь. Нельзя, чтобы нас видели. Что бы ни случилось — нельзя.

Замолкший Максим варится в своих мыслях, я не могу подобрать слов, чтобы его отвлечь, но в один миг он резко тормозит, разворачивая меня лицом к себе.

Смотрит сверху и не подозревает, что у меня под коленками слабо из-за того, как волнуюсь за всех. За него, за свою семью и репутацию. К Бахтияру вообще не знаю, что чувствовать.

Мне нельзя его жалеть. Но как вытравить из мыслей то, что я сейчас как будто его предаю?

У меня не вышло бы, а у Максима получается. Он подается ближе и выдыхает мне в лицо решительное:

— Я к имаму ходил, Нармин, — повергая в шок. Он длится не меньше минуты. Все это время Максим смотрит на меня — всклокоченный и хмурый, а я держусь пятками за землю, чтобы не соскочить.

— Куда ты ходил? — Переспрашиваю осипшим голосом, а внутри страх перерастает в злость. Яркую и сильную. Аллах, да почему они все такие упрямые? Почему никто меня не слушает!!!

— К имаму. Я всё узнал. Я могу принять вашу веру и тогда мы женимся. Я тебе говорил: коневоду не отдам. Всё сделаю, пойду к твоему отцу, объяснюсь…

— Максим, нет! Что ты говоришь такое?

— Мне не сложно. Как бога не называй, я в него всё равно не верю. Будет Аллах мой бог.

Его слова вызывают во мне ужасную бурю. Его решительность подкупает, сжимая мое виноватое горло, но я же знаю, что в реальности не будет, как он хочет.

— Ислам нельзя принимать, потому что хочешь кому-то угодить, Максим. Это серьезно. Это так не делается!

Он фыркает и отмахивается:

— А ты думаешь все ваши в вашего Аллаха верят? Водку пьют. Кальяны в клубах курят. Девок портят.

Он хочет защитить наше право друг друга любить, но делает только хуже. Я мотаю головой, вытаскивая руку из хвата. Он отпускает, я тянусь к его щекам и сжимаю. Плеч не могу коснуться. Не хочу их сравнивать.

— Ты сейчас глупости говоришь, Максим. Не смей даже думать ради меня на грех идти! Если веришь в Аллаха — иди к имаму. А если нет — не вздумай.

Он перескакивает взглядом со зрачка на зрачок и отчаянно пытается что-то там высмотреть. Что — не знаю.

Хмурится. Игнорируя самые простые правила, которым вроде как готов следовать, тянется к моему лицу и пусть несильно, но сжимает щеки.

— Ты так говоришь, потому что уже согласилась? Понравился тебе жених? Или его подарки подкупили? Целовалась с ним? — Как бы я ни хотела быть мудрой, его слова задевают. Загоняют в грудную клетку иглы.

Он по моему лицу читает, что обижает. Отпускает, я отступаю и качаю головой. Вдогонку летит:

— Извини, — но я продолжаю качать.

— Если ты хочешь узнать, купилась ли я на подарки — нет, Максим. Но всё сложнее, чем тебе кажется.

— Все легче, чем ты думаешь, Нармин. Ты даже рискнуть боишься. Ты уже и сама сгорела в вечном огне и меня сожгла за то, что мы с тобой даже не сделали. Придумала себе, что ваши какие-то хорошие. А чужие — точно нет.

— Это не я придумала… — Максим отмахивается. Не хочет слушать.

— Знаешь, сколько ваши у нас девок обрюхатили и уехали себе домой? Везде есть хорошие и плохие люди. Везде есть честные и не очень. И чтобы замуж брать — нужно любить. Слушать нужно. Но так получается, что я тебя слушать должен, а у него руки развязаны…

— Максим…

— А что Максим? Пока ты мне всё запрещаешь, он все ближе к тому, чего хочет. А хочет он… — Взгляд голубых глаз жаром прокатывается от лица вниз и возвращается. Губы парня сжаты. В глазах — отчаянье, которое я с ним разделяю. — Ты хоть в болтовню его не верь, дурочка. Он тело твое хочет и всё. Первым хочет стать. Себе забрать. И потом уже разберется — может полюбит, а может вторую возьмет. Третью. Четвертую. У вас же можно…

— Максим, зачем ты это говоришь? — Мне больно настолько, что даже спорить с ним я не могу. Он не со зла это всё, а от злости. Всё, чего хочется, обнять и пообещать, что я замуж за Бахтияра не пойду, но разве я могу такое обещать?

Он уводит взгляд в сторону и долго смотрит в стену. Мы вдвоем слышим чужие шаги издалека. У нас считанные секунды на то, чтобы он отдал мне скрипку и мы разошлись. Это делать всегда было тошно, но сегодня — особенно.

В груди ноет и ноет. Голубые глаза возвращаются к моему лицу. Мне жалко нас с Максимом до слез. Нарушая свои же запреты, шагаю к нему. Привстав на носочки, обнимаю и касаюсь губами немного колючей щеки.

Падаю на пятки, он вроде бы позволяет, но пальцы почти сразу зарываются в мои волосы под громкий стук чьих-то каблуков.

Он давит в затылок, задевая кончиком носа мой нос. Губами в губы вкладывает:

— От бессилия, джаным. Мне кажется, я умру без тебя, а ты с ним будешь жить.