Глава 10

Нармин

Я и сама понимаю, что веду себя опрометчиво, но если любовь с первого взгляда бывает — со мной случилась именно она. Туран — невероятно красивое животное.

Бахтияр открывает задвижку стойла и кивком головы дает коню понять, чего хочет. Туран выходит, не торопясь, и останавливается совсем рядом с хозяином. Происходящеё без слов взаимодействие, скорее всего, вполне заурядное, но я наблюдаю за ним, боясь пошевелиться.

Бахтияр берёт кожаные ремни и надевает их жеребцу на голову. К металлическому кольцу снизу пристёгивает длинную верёвку с карабином. Под седло подстилает плотную материю. Под животом огромной лошади без намека на страх протягивает еще один ремень.

Наблюдать за действиями Теймурова безумно интересно, но и признаться в этом я не могу.

Бахтияр выводит Турана из конюшни, вручив мне шлем. Я плетусь за ними, нервно теребя застежку. Слежу за величественным животным и его поводырем, затаив дыхание от восторга.

В жеребце Бахтияра сочетается благородство, выверенность движений, сила и легкость. На солнце хорошо видно, как лоснящаяся густым шоколадным цветом щетина обретает насыщенный черный цвет, образуя необычные «носочки» на длинных ногах с налитыми силой мышцами.

Точно так же уже на солнце я замечаю, что на лбу у Турана есть черное пятно в форме полумесяца.

Остановившись посреди огражденного низеньким забором загона, Бахтияр тормозит Турана. Тот встряхивает головой, по шее и спине рассыпается роскошная грива.

Бахтияр тянет коня за голову к себе. В его движениях нет нетерпения или агрессии, но они чувствуются уверенно и неотвратимо. Парень прижимается к большой черной голове лбом и шевелит губами. До меня ветром доносит:

— Будь вежливым. Слышишь, друг? — Мурашки разбегаются по коже под чужим жакетом. Я продолжаю держаться за отчужденность к нему, но с каждым поступком делать это всё сложнее.

Бахтияр шепчет Турану что-то еще. Конь бьет копытом по камешку и фыркает. Теймуров в ответ широко улыбается и отталкивается от головы, чтобы еще несколько секунд смотреть другу в глаза.

Развернувшись ко мне, подходит.

— Не передумала?

Сжав губы упрямо, мотаю головой. Судя по тому, как Бахтияр прикусывает уголок губ, чтобы не улыбнуться в ответ, он другого и не ожидал.

— Хорошо. Тогда шлем надевай и начнем с азов. Ты когда-то садилась на лошадь?

Он смотрит мне в глаза открыто. Я запоздало понимаю, что это не я своего добилась, а он.

Мы общаемся с глазу на глаз. Я должна его слушаться и ему отвечать. Это же я хочу побывать на спине красивого, но опасного животного, не свернув при этом шею. А вот получится ли — зависит от него.

— Ни разу.

— Старайся слушать меня внимательно, Нармин, и подчиняйся, если о чем-то прошу. Договорились? Если хочешь характер показывать — делай это на земле. На спине у Турана не получится.

Бахтияр ненадолго замолкает, но я скорее умру, чем соглашусь с его словами. Он уже неплохо меня знает. Понимает это. Сам себе кивнув, шагает ближе. Затягивает застежку на шлеме сильнее. Возмущение я глотаю. Сначала кажется — перетянул, но быстро осознаю: ему виднее.

А мне навстречу поднимается рука, в которой лежат перчатки.

— Сядешь верхом, посмотрим, сегодня с поводьями или нет, но перчатки лучше всё равно надеть.

Забираю из его рук и быстро надеваю. Урок уже начался. Я добровольно отдалась в его власть, но всё равно не могу не уколоть напоследок:

— Ты без конца меня неправильно оцениваешь. Поверь, лошадь вряд ли сложнее скрипки. Это ты смычок в руки не сразу получил бы. А я…

Бахтияр не сдерживается и широко улыбается.

Сжав мои, обтянутые мягкой кожей, пальцы разворачивается и тянет за собой.

— Такая болтливая стала, Нармин-ханым. А раньше и слова не вытянешь.

Не давая возможности ответить, Бахтияр начинает инструктаж. Объясняет, как забираться на лошадиную спину, как устроиться в седле. Как держать поводья. Чего бояться. Чего нет. За чем следить. Как давать понять Турану, чего от него хочешь.

Я слушаю его, старательно пытаясь впитать все знания. Чем больше он говорит и чем яснее я осознаю, на что подписалась, тем сильнее ощущаю мандраж.

Туран кажется еще больше вблизи. Он ярко пахнет нагретой солнцем кожей, под которой живёт неподвластная мне сила. А ещё больше в нем манит и пугает неизвестная мне магия.

Бахтияр подробно рассказывает, как садиться в седло, показывает сам. В его исполнении это выглядит изящно и ловко. Но когда приходит моя очередь — стремя кажется слишком высоким. Седло — каким-то жестким и скользким на вид. Да и себя я чувствую далеко не гимнасткой.

— Не волнуйся, я подстрахую.

Сдать назад не дает только гордость. Я держусь за луку и, вставив ногу в стремя, отталкиваюсь от земли. Внутри вспыхивает протест, когда чувствую на талии сильный нажим практически сомкнувшихся в единое кольцо пальцев. Но только благодаря их поддержке я не валюсь назад, а перебрасываю ногу через спину Турана и усаживаюсь в седло.

Кровь вскипает в тот же момент. Жеребец тихонько фырчит и переступает с ноги на ногу, заставляя меня до онемения в пальцах сжать кожаный валик седла. С высоты укрытая травой земля кажется такой далекой! Мой полет головой вниз — практически неизбежным.

А Бахтияр подходит к голове своего жеребца. Поглаживает его, держа в руках поводья, и смотрит на меня вверх. В его глазах страха нет. Азарта — на двоих.

— Как тебе?

— Неплохо, — ерзаю в седле, всем своим видом демонстрируя напускную храбрость. Но в глазах, думаю, искренности больше. Бахтияр не сдерживается — прыскает и мотает головой.

— Кто бы мне раньше сказал, что у тихой и скромной Нармин Велиевой такой характер!

— Если бы ты у кого-то спрашивал, может и сказали бы! — Слова Марьям о том, что это Баха решил на мне жениться, оживают в памяти невовремя. В груди ворочается. Я хочу узнать у него, зачем. Но задать простой, вроде бы, вопрос всё равно сложно.

— Я дам тебе поводья, но не тяни их. Тем более, не бей. Просто держи в руках. Постарайся почувствовать манеру его движений. Свыкнуться с ней. Подстроиться. Вести Турана буду я.

Это, конечно, совсем не то, о чем я успела намечтать в своей шальной голове, но у тихой и скромной Нармин Велиевой хватает ума не упорствовать.

Сосредоточенно смотрю на лошадиную голову между острых кончиков ушей, и никак не могу осознать, что это происходит вживую, а не наяву.

Туран трогается по команде Бахтияра. Начинает двигаться медленно. В глазах Теймурова, уверена, это детский сад, в глазах его коня — издевательство, но я еле держусь, чтобы не взвизгнуть из-за восторга и страха, которые смешались так, что не разделить.

Поначалу мне очень страшно. Я сжимаю расслабленные поводья, как будто вишу на них над обрывом. Постепенно, когда страх становится привычным, начинаю замечать, как подо мной движется могущественная спина. Седло перестает казаться скользким. Прислушавшись, знакомлюсь с ритмом лошадиного дыхания. Его вдохи короткие, а выдохи с повторяющимся тихим фырканьем. Мне кажется, он надо мной насмехается и выражает Бахтияру свое недовольство. А хозяин упорно водит его по кругу, как циркового пони.

Набравшись храбрости, спрашиваю у Бахтияра:

— А мы можем быстрее попробовать?

Он вскидывает голову и смотрит так, что мне хочется тут же увести глаза. Есть в нем что-то сильно тревожащее. Надеюсь, издалека ему не видно, как ярко у меня загораются щеки. Туран фыркает громче и ведет головой.

— Я слишком ценю твою лебединую шею.

Бесконечный поток лестных слов, хочу я того или нет, просачивается под кожу сквозь поры. Это глупо, но такой мягкий отказ по-настоящему не задевает, а вот шею хочется вытянуть сильнее.

А попав домой, рассматривать себя внимательнее, чтобы разобраться наконец-то: что же он такого во мне нашел?

— Трус! — Бросаю беззлобно, зная, что за это мне ничего не будет. Разве что маленькая месть: Бахтияр сжимает мою щиколотку и меняет позицию сползшей по стремени ноги.

— Ты должна всё контролировать, Нармин. Если хочешь, чтобы я когда-то отдал тебе поводья — привыкай, что мелочей нет. Хорошо?

Его пальцы продолжают жечь мою кожу даже сквозь плотные сапоги. Я смотрю вниз — он вроде бы невзначай, но я-то знаю, что осознанно, скользит подушечками выше и задевает колено.

Дергаю и случайно бью Турана в бок. Он оглядывается в недоумении, пугая меня.

— Всё хорошо, друг. — Бахтияр его успокаивает, а мне достается еще одно замечание: — И так делать тоже нельзя.

Нельзя так нельзя. Решаю обидеться и замолчать. Но и обижаться, и молчать сложно, когда внутри тебя бурлит. Я предаю свою же клятву очень быстро, начиная задавать Теймурову всё новые и новые вопросы.

Время совсем не считаю. Мы делаем круг за кругом по загону. Я всё чаще улыбаюсь и все лучше, кажется, понимаю Турана и чего ждут от меня.

Когда Бахтияр говорит, что для первого раза достаточно, еле сдерживаюсь, чтобы не запросить продолжать.

— Ты сейчас не чувствуешь, но завтра всё тело будет болеть.

Он прав: не чувствую.

Ну и не верю, но подчиняюсь.

Как слазить с коня, Бахтияр тоже мне показал, но когда перебрасываю ногу, не позволяет спрыгнуть. Протягивает навстречу руки.

Смотря в лицо, снимаю шлем и бросаю. Бахтияр ловит, но не отходит, а отбрасывает его, а вот руки снова тянет. Я сжимаю зубы, но не спорю, а упираюсь в мужские плечи.

Его пальцы снова смыкаются на талии обжигающим поясом. Полет вниз кажется безумно мягким и каким-то… Медленным.

Чувствую землю стопами, но сходу поймать ось не получается — немного качает, как будто голова кружится. И пальцы не размыкаются. Да и мои сильнее сжимают плечи. Твердые. Горячие. Широкие.

Они такие широкие… А что, если скользнуть по ним вниз?

Аллах, что за мысли, Нармин?

Борясь с собой же, вскидываю нос навстречу Бахтияру. Он снова не соблюдает дистанцию вежливости. Снова тревожит меня. Волнует. Очаровывает, только не любить хочет, а обладать.

За моей спиной нетерпеливо с ноги на ногу перетаптывается Туран, которому скучно, да и стыдно, скорее всего, было занимать свое время такими глупостями.

Может быть Бахтияр предлагал мне другую лошадь, чтобы не позорила перед другом. Но мысли в голове путаются в колтуны, дерутся и разбегаются, когда его глаза так близко. Они очень красивые. На радужках — необычный узор. От бездонного зрачка расходятся лучи черные. На фоне медово-карей радужки они кажутся трещинами на янтаре.

Я стараюсь дышать тише. Он, кажется, тоже. Мужское внимание стекает вместе с жаром от моих глаз ниже, задевает переносицу и обжигает губы, которые тут же вспыхивают и пульсируют.

Я никогда в жизни ни с кем не целовалась. Если он посмеет — залеплю пощечину.

Мне нужно его оттолкнуть, но тело не слушается. Наверное, это всё усталость мышц.

Практически принуждаю пальцы переместиться с плеч на грудь. Толкаю. Бахтияру плевать, но взгляд вновь перемещается к глазам. И столько в них яркого света, что до костей пробирает дрожь.

— Признавайся, ты все это провернул, чтобы хорошенечко меня ощупать, бессовестный? — Бросаю Бахтияру укор, им же стараясь вернуть себе самообладание.

Ты же помнишь, против чего наш мятеж, Нармин? Мы не кобыла, а человек с чувствами.

— Зубы показать, чтобы тоже мог оценить? — Мои слова звучат вопиюще, но в мы вдвоем знаем, что в них содержится большая доля правды.

Бахтияр не убирает руки с моей талии. В его взгляде нет и намека на стыд или сожаление. Мы ближе, чем позволено. Я острее, чем позволено. Он искреннее, чем позволено.

— Твои зубы я уже хорошо рассмотрел. Да и ты тоже мои плечи неплохо ощупала.

Не в силах сдержать возмущение, я охаю и бью его ладонями в грудь так, что больно становится самой.

— Почему ты не сказал, что свататься ко мне — твое решение, а не отцов? — Возможно, это совершенно неудачный момент для такого вопроса, но позже я вряд ли заставлю себя спросить, а сейчас наоборот никак не удержаться.

Бахтияр не меняется в лице. Не пугается и не пытается закрыться. Его карие глаза тревожат сильно, потому что кажутся прозрачными и беззащитными.

— Ты не спрашивала, а только обвиняла.

— Теперь спрашиваю.

Тишину заполняют наши прямые взгляды и стук быстро бьющихся сердец. Считаю гул под ладонью и кажется, что его — даже быстрее, чем мое. Бахтияр сглатывает. После — его голос звучит сипло.

— Свататься к тебе — мое решение.

— Глупое.

Замок из пальцев размыкается и я рефлекторно шагаю назад, чтобы впечататься лопатками в бок Турана.

— Тебе никто не говорил, как ты пахнешь, Нармин?

Я мотаю головой, не знаю, куда деть глаза. Это сразу и ответ на вопрос и нежелание слышать, что он скажет дальше. А может быть желание наоборот. Я не знаю. Я запуталась…

— Когда летом, на рассвете, выходишь на порог, вдыхаешь и чувствуешь, что на чайных розах, из которых позже сделают варенье, лежит роса. Так пахнешь для меня ты…

Дрожь разрастается и выходит наружу. Не говори такого, Бахтияр. Молчи. Молчи, Аллах!

Вооружившись крупинками храбрости, в глаза бросаю:

— Я пахну чужой одеждой, страхом, усталостью и потом — своим и твоей лошади.

— Это тебя не портит.

Не в силах справиться с ним и с собой, отворачиваюсь и тянусь к ремням на высокой спине жеребца. Я понятия не имею, что с ними делать. Просто вожу пальцами, задевая застежки.

А что меня испортит в твоих глазах? Я совсем тебя не понимаю и так подчас боюсь, что готова.

Выдыхаю только, когда Бахтияр отходит и разворачивает Турана. Сняв с него седло и сбрую, открывает загон и выпускает.

Встряхнув величественной головой, лошадиный царь будто бы избавляется от усталости, которую нагнала я. Делает несколько размеренных шагов и ускоряется, разгоняясь до скорости, которая холодит мою кровь.

Взрывается, резко уходя в галоп. Копыта режут траву и поднимают в воздух пыль. Его движения грациозны и лишены намека на человеческую логику. Он непредсказуемый и пугающий. А ещё манящий и невероятно красивый.

Туран делает рывок вверх, передние ноги поднимаются, показывая, как просто ему было бы сбросить меня, встав на дыбы, но в этом больше нет нужды и копыта с силой бьют о сухую землю. Грива рассыпается по шоколадной шей.

Он сбрасывает с себя остатки моего присутствия и спешит прочь.

Становится до стыдного очевидно, что водить его по кругу, как пони в парке, это чистой воды кощунство.

Но следя за Тураном, я не могу ни жалеть, ни стыдиться.

Думаю только, что мчаться на этой спине, подгоняя его всё быстрей и быстрей ударами пяток о бока — наверное, и есть крайняя степень свободы.