Глава 9

Нармин

Марьям — жена третьего по старшинству из братьев Теймуровых, находит для меня очаровательный костюм для конного спорта.

Белые брючки непривычно облегают бедра, подчеркивая изгибы хочу я того или нет. Они широковаты мне в талии, но затянутый на следующее деление поясок спасает ситуацию.

Пока мы с Марьям выбираем одежду, о которой я не просила, я узнаю, что ей двадцать девять, но выглядит она при этом моей ровесницей.

Айсель — её младшая дочь. А старшая — Эсмира, сейчас в летнем языковом лагере. Марьям вышла замуж за брата Бахтияра в двадцать.

Родила старшую дочь меньше, чем через год, и ни о чем не жалеет.

Кроме дочек она занимается женской одеждой для верховой езды. Придумывает дизайны, которые потом превращаются в выкройки и готовый изделия, в которых девушки-наездницы чувствуют себя красиво и комфортно. У нее есть комплекты для девушек, строго соблюдающих требования шариата, а сть более вольнолюбивые.

Наша семья не войдет в пятерку самых религиозных в городе, но поначалу в приталенном жакете и заправленных в сапожки брючках я сама себе кажусь довольно дерзкой. Марьям же крутит меня перед зеркалом и хвалит.

Она разговорчивая. Уверенная в себе. Целеустремленная. Одновременно ласковая и строгая с малышкой-Айсель, которая с радостью носится вокруг нас, требуя внимания.

Ещё я узнаю, что постоянно в этом доме Теймуровы не живут. Дворец, в который сегодня меня заманил подлый Бахтияр, — всего лишь летняя резиденция уважаемой семьи.

У нас летом люди разъезжаются по родным селом, а Теймуровы — в свой дворец. Сюда Аскер и Лейла переезжают на время и приглашают сыновей, невесток с внуками.

Рассказывая о своей семье, Марьям не забывала спрашивать и обо мне. Я же своими ответами делаю шаги по минному полю, потому что к такому ни мать с отцом, ни Бахтияр меня не готовили. Бросили одну… И радуются.

Обратно к фонтану я выхожу, чувствуя себя абсолютно дезориентированной. Но одно знаю точно: Марьям не выглядит не то, что затюканной, а даже на крупицу униженной. Какие выводы я из этого делаю?

А никаких.

Вижу Бахтияра — и изнутри возгораюсь синим пламенем.

Его родители стоят поодаль. Аскер Вагиф оглы показывает что-то Лейле-ханым. Обводит взглядом угодья, пока его несносный сын склоняет ухо к плечу и проезжается по мне своим легкомысленно-искристым взглядом.

Значит это ты решил меня замуж взять? Ну и дурак!

Смотрю в карие глаза, потеряв всякий страх, и шагаю к нему.

— Нармин-ханым, как с лошадьми время проведете, приходите в дом чай пить. Бахтияру я больше не доверяю, только на тебя полагаюсь, гызым.

Слова Аскера Вагиф оглы только сильнее расшатывают. Ох Аллах, знали бы вы, что у меня в голове, муаллим! Вы бы мне не доверяли!

Но отказаться не смею. Киваю, чувствуя на себе ещё один взгляд матери Бахтияра, которая может и хотела бы, чтобы я отказалась.

Но Бахтияра всё это не заботит. Этот негодяй продолжает посмеиваться.

— Марьям умница. — Хвалит невестку, подразумевая мой наряд. И я с ним согласна, но вместо подтверждения — тихонечко фыркаю.

Дернув подбородок вверх почти так же, как мать Бахтияра, приказываю:

— Ну показывай мне своих лошадей, раз привез.

И снова не получаю вполне заслуженный щелчок по носу. Бахтияру не испортили настроение ни замечание отца, ни настроение матери, ни мой бесконечный протест.

Он покорно склоняет голову и предлагает мне свой локоть.

Я могу отказаться, но запас моей мятежной прочности почти закончился. Оплетаю локоть пальцами. Сквозь ткань льняной рубашки чувствую, насколько он горячий. Позволяю вести себя по дорожке за красивый дом.

Когда от «лишних» глаз нас вроде бы скрывает одно из крыльев замка Теймуровых, Бахтияр расслабляет руку. Я слежу, как мои пальцы скатываются сначала по ткани, потом уже по коже. Подушечки щекочут темные волоски на мужском предплечье.

Бахтияр оглядывается, поглощая протест в моих глазах. Перехватывая мои пальцы своими.

— Ты что себе позволяешь?! — Дергаю, он не пускает.

— О тебе забочусь. Тут змеи водятся.

Я сначала округляю глаза и дергаюсь ему за спину, а потом понимаю, что Бахтияр так шутит. Смеется снова глазами, я своим грешным языком уже в который раз упоминаю Шайтана, пославшего мне этого человека.

Пытаюсь вырвать руку, он придерживает. Чувствую, как большой палец с нажимом гладит основание моей ладони.

Со вздохом, сдаюсь. Это ужасно. Он знает, что так делать нельзя и я права.

Но я соврала бы, сказав, что это для меня так уж неприятно.

***

Путь до конюшен занимает у нас почти столько же времени, сколько длилась прошлая прогулка по парку.

Мы шагаем сначала по выложенной плиткой, а потом и просто грунтовой дорожке молча.

Я горю праведным гневом, но Бахтияр этого, кажется, не замечает. Подставляет лицо ветерку. Тянет носом пряный воздух первых горских холмов.

Теймуров сам выпускает мою руку за несколько секунд до того, как из-за конюшни нам навстречу выйдет человек.

Я дергаю ее на себя и отчаянно тру. Хочу обвинить его в почти что уничтоженной репутации, но он ускоряется, а вслед кричать кажется глупым.

Изучаю серию полускрытых за высокой травой длинных приземистых зданий. Они тоже сделаны из светлого камня и пусть находятся далеко от дома, сочетаются с ним благодаря красивым аркам, темным деревянным воротам.

Ведущая сюда дорога идеально чистая. Вокруг пахнет не навозом, а сеном, кожей и свежей древесиной.

— Салам, Бахтияр-ага (прим. автора: деревенское обращение к хозяину).

Вышедший из-за зданий коренастый мужчина с черными усами и загорелой кожей широко улыбается, выражая свое уважение к Бахтияру и словом, которое в городе почти забыли, и прижав руку к груди.

Бахтияр отвечает таким же жестом. Я хочу отрицать в нем всё хорошее, но невозможно не заметить, что он с людьми дружелюбный. Даже удивительно… За все годы в школе и слова мне не сказал, а, оказывается, такой разговорчивый.

Мы с мужчиной медленно идем друг другу навстречу. Бахтияр первый притягивает работнику конюшен руку. Я обращаю внимание на то, насколько кожа Бахтияра кажется светлой в сравнении с рукой рабочего. И при этом помню, какой темной выглядела его лапища на фоне моей.

Опускаю взгляд и без причин на то скольжу взглядом по голубоватым венкам, которые светятся сквозь мою кожу. А у него по кистям и предплечьям змеями ползут выпуклые жилы. Может быть он этими змеями меня и пугал? Длинными пальцами. Выраженными лунками вытянутых ногтевых пластин.

Горло сушит, но воду с собой я не брала, а попросить…

— Салам, Фуад-бей. Лошади сегодня как?

— Хорошо чувствуют себя, хозяин. Карагёз на сносях, срок подходит — вот и хожу к ней. Проверяю. Тревожно.

— Почему тревожно?

Мужчина улыбается сквозь усы и простодушно жмет плечами.

— Я всегда тревожусь за них. Вы же знаете.

— Знаю, Фуад.

— Ну и я обещал Эсмире-ханым, что к ее приезду жеребенок уже будет. Не приведи Аллах слово свое не сдержу.

— Иншалла сдержишь, Фуад.

— Иншалла.

Мужчина украдкой смотрит на меня. Я, в свою очередь, и эту серию сопротивления миру Теймуровых тоже проваливаю. Ну не могу быть со всеми недружелюбной. Не могу быть холодной и пренебрежительной с людьми, которых не знаю.

Щеки алеют. Улыбаюсь и тихо, откровенно запоздало, здороваюсь:

— Салам.

— Салам, гёзэллэр гёзэли (прим. автора: красавица из красавиц). Какую джаным хозяин Баха привел нам! С Тураном будете знакомить? Он сегодня в хорошем настроении.

Пусть слова конюха очень смущают, но я все равно замечаю, как лицо Бахтияра меняется. У младшего Теймурова и до этого, казалось, настроение было неплохим, а при упоминании незнакомого мне имени в нем появляется неизвестный мне свет. Он же заставляет слегка позванивать струне уже у меня внутри. Тонко-тонко. Еле-ощутимо.

Бахтияр улыбается, показывая белые зубы, а мне щекотно. И всё так странно…

— С Тураном и прочими лошадьми.

— Моя помощь нужна?

— Нет, Фуад. Если можно, мы сами.

— Вам всё можно, Бахтияр-ага.

Фуад снова улыбается мне и уходит. А Бахтияр открывает тяжелые ворота конюшни, кивком приглашаю войти.

Внутри конюшни прохладно и неожиданно красиво (я думала, здесь будет иначе) — свет падает полосами сквозь высокие окна, ложится на чистый проход и тёмные деревянные перегородки между стойлами.

Где-то в глубине тихо фыркает лошадь, звякает железо. Я убеждаюсь, что Фуад правда очень любит лошадей и хорошо о них заботится.

— Жеребцы и кобылы содержатся отдельно. — Бахтияр позволяет мне осмотреться, не мешая ни передвигаться, ни касаться череды пустых стойл.

Лучших лошадей, очевидно, меньше, чем мест, в которых они могут содержаться. Ноздри заполняет запах, в котором я различаю миллион полутонов, но ни один из них не отталкивает. Здесь не жарко и не холодно.

Тихо фыркают, дергают острыми шоколадными и черными ушами, стучат копытами о дощатый пол.

— Почему? — Мне это всё вроде бы неинтересно, но я задаю вопрос, оглядываясь. Бахтияр стоит ближе к воротам. Его ноги расставлены шире плеч. Руки сложены на груди. Силуэт парня в светлой одежде подсвечивают косые теплые лучи, создавая волнующую картину.

Мне стоило бы отвести взгляд раньше, но я задерживаюсь и считаю секунды. Грудная клетка медленно раздувается. Мне не интересно, но я слежу.

— Так спокойнее всем. И жеребцам, и кобылам, и Фуаду тоже.

Бахтияр улыбается. Я в ответ. Спохватившись, отворачиваюсь и направляюсь туда, где взгляд цепляет мелькнувший блеском щетины шоколадный бок.

— То есть и жеребцы у вас тоже не слишком воспитанные? — Пользуясь возможностью, ненавязчиво его колю, чтобы не забывал, с кем имеет дело. Оглядываюсь, Бахтияр смотрит не на меня, а над моей головой, отмирая и делая шаги вслед за мной.

— Всем бывает сложно держать себя в руках, Нармин. И жеребцам, и мужчинам. Осторожно, Туран с характером.

Я даже не удивляюсь, что мое внимание первым привлекает именно тот самый Туран.

В ответ на предупреждение я киваю, но шаг не замедляю. Меня манит.

Приближаюсь к одному из стойл, чувствуя, как внутри надувается гелиевый шар неописуемого восторга. Дышать страшно, да и не хочется. Хочется только смотреть.

Если среди коней существует царь, то он сейчас передо мной и зовут его Туран. Рослый жеребец поднимает глянцевую голову с таким достоинством, что к его копыту хочется припасть.

Лоснящаяся щетина глубокого шоколадного цвета отполирована до зеркала. По мощной шее перекатываются мышцы, а густая черная грива ложится ровной волной, заставляя сгорать от зависти.

Большие ноздри раздуваются, втягивая незнакомый запах.

Он тоже со мной знакомится, но нравлюсь ли я ему хотя бы на треть так же, как он нравится мне, понять невозможно. Глаза-угольки не считать. А может быть это я не умею.

Руки чешутся, так хочется прикоснуться к жеребцу, но я сжимаю пальцы в кулак и заставляю себя оглянуться.

Бахтияр снова стоит ближе, чем позволено. Только смотрит сейчас не на меня, а в те же нечитаемые глаза незнакомого мне животного. А я скольжу взглядом по шее парня, спотыкаясь о выступающий кадык и силой заставляя себя двигаться выше.

— Это твой конь? — свой же голос кажется мне непривычно сиплым.

Бахтияр в ответ медленно кивает, не отрываясь от животного.

Мне нельзя трогать Турана, а он тянет к нему руку. Тормозит за несколько сантиметров до блестящей шоколадной морды и дает себя проверить. Привыкнуть.

Может быть это фантазии, но кажется, что Туран сам подныривает под пальцы, которым очень пошло бы играть на скрипке.

— Он невероятно красивый. — Не похвалить его я не смогла бы. Правда срывается с губ сама собой. Но она не веселит Теймурова. Поначалу кажется, он даже меня не слышит. С задержкой отвечает:

— Спасибо, Нармин. Но своенравный. Если ты хочешь покататься, давай выберем тебе одну из кобыл. Туран крупный для тебя. А у Марьям очень осторожная девочка. Уверен, она не будет против, если ты ее возьмешь.

Я верю, что Бахтияр прав и хочет, как лучше. Но слежу за тем, как он трогает Туран уже за мощную шею и глаз отвести не могу. Меня тоже тянет.

— Я хочу на нем. — Слова звучат, скорее всего, слишком самонадеянно, а то и глупо.

Бахтияр хмурится. Туран неожиданно дергает головой, подтверждая: он не такой уж спокойный.

— Туран — не лучший вариант для первого раза, Нармин.

Теймуров пытается говорить со мной языком рациональных аргументов, но я свято верю, что второго раза не будет. А единственный я хочу потратить на вдруг вспыхнувшую в душе мечту.

— Я хочу его. Запряжешь?