Глава 12

Нармин

В уши врезается новый приступ детского плача. Сердце любой женщины должно бы дрогнуть, а мое…

Я не знаю, дело в том, что мы все этой ночью почти не спали, потому что Кямалька болеет, в том, что я и прошлые плохо спала из-за грядущей свадьбы с Теймуровым, а может быть я просто ужасный человек, но всё, чего мне хочется — сбежать подальше от раздражающего звука.

Кямал заболел. Малыш температурит, отказывается от еды и мало спит. Испуганная Сева собрала вещи и приехала к нам.

Она тоже измучена и растеряна. Молока (как и сил) у сестры почти нет. Она плачет почти так же часто, как плачет ее сын. И, с одной стороны, я жутко им сострадаю, а с другой дрожь идет по телу от понимания, что это же ждет в скором времени меня.

Проходя мимо спальни Севиль, стараюсь ступать тихо и быстро, но мама всё равно меня замечает.

Они с тетей Фидан самоотверженно помогают Севе и малышу. Имея четверых детей, мама прошла через подобное не раз. Но Сева даже с их помощью всё равно не справляется. Я успеваю заглянуть в спальню и снова прочесть в ее взгляде страшные вещи, которые другие предпочитают не замечать. Видимо, каждая женщина должна сломаться о неготовность нести ответственность за маленького человека.

Не пройти это, а именно сломаться.

У нас считают: чем раньше, тем лучше.

И я тоже должна.

— Нармин, покачаешь Кямальку, пока мы с Фидан спустимся молоко нагреть?

Я могу, так как ничем не занята, но мотаю головой в ответ на мамину просьбу и проношусь мимо.

— Ты покачай, а тетя Фидан пусть нагреет молока.

Наверное, чуть ли не впервые позволяю себе проигнорировать мамин облаченный в форму просьбы приказ.

Слышу, как она отдает Кямала тете и идет к двери, вбивая набойки каблучков в наш старый дубовый паркет.

— Нармин! — Строго окликает, но я оглядываюсь и мотаю головой, всё равно начиная спускаться по лестнице.

— У меня разговор с папой. Я не могу.

То, что мамин взгляд вспыхивает сначала недовольством, а потом смирением, ранит тоже сильно. Она всё мечтает, что я начну тренироваться умению управляться с детьми на Кямале. Родители не хотят, чтобы в будущем я выглядела в чужом доме неумелой. Я должна полюбить детей вот сейчас. Я должна их срочно захотеть.

Заинтересованность во мне Бахтияра Теймурова разбила мою хрупкую веру в возможность строить свое будущее как-то иначе, но знатно повысила мою ценность в глазах семьи.

Я раньше и помыслить не могла, чтобы ослушаться, а сегодня спускаюсь по лестнице, убегая от плача чужого ребенка и решительно стучусь в дверь отцовского кабинета.

Настрой Максима меня очень пугает. Я не хочу выходить замуж за Бахтияра, но, положа руку на сердце, а разве я хочу от Максима таких жертв?

Он рискует не только нами, но и именем своей матери с отцом. Мне нет смысла ждать помощи со стороны. И оттягивать разговор с папой тоже смысла нет.

Если кто-то и способен меня услышать — только он.

Открываю дверь, не дожидаясь разрешения. Отец сидит за своим рабочим столом.

Я успеваю постучаться, юркнуть внутрь и закрыть за собой, а он только отрывает взгляд от разложенных по столу бумаг.

Утром у нас в доме был новый скандал. Приезжал Орхан, мой старший брат. Они с отцом повздорили из-за того, что бизнес работает в убыль. Отец взял кредит, не посоветовавшись с братьями. Они узнали об этом, когда получили письмо о принудительном взыскании.

Из-за этого, наверное, плач Кямала тревожит ещё сильнее. Мы все на взводе. Но, мне кажется, я одна чувствую свою жизнь хрупкой настолько.

Кроме прочего, Орхан обвинял отца в том, что он даже бухгалтерию свою ведет, как старый сельский завхоз — записывая по тетрадкам в то время, как весь мир пользуется технологиями.

Мне было сложно и стыдно слышать, как по дому разносятся обвинения. Хотелось заткнуть уши и сбежать.

Я не представляю, чтобы Бахтияр и Аскер Вагиф оглы Теймуровы друг на друга кричали, но может быть так во всех домах. Просто это происходит за закрытыми дверьми.

— Ата, мне очень нужно с вами поговорить.

Я практически молю тоном и взглядом. Не дожидаясь его разрешения, шагаю глубже в кабинет и, отодвинув стул, присаживаюсь на край.

По отцу видно, что голова забита мыслями. Он хмурится и медленно снимает с носа очки. Смотрит на меня. Потом в свою тетрадь. Снова на меня.

— Давай позже, Нармин. Я работаю.

Мне стоит подчиниться, но где-то на втором этаже плачет Кямал и с ума медленно сходит старшая всего на год сестра, которую выдали замуж и заставили жить запрограммированную традициями жизнь.

— Папочка, пожалуйста…

Я тянусь пальцами к кисти, кожа на которой выдает возраст и сложность жизни. Им с мамой ни дня не было легко, я уверена.

Я родилась у родителей, когда обоим было за тридцать. Говорят, последний ребенок — самый обласканный. Любимый. Если честно, я ничего такого не чувствую. Мне кажется, я — последняя надежда отца достичь того успеха, который он хотел все эти годы.

И это только усложняет мою и без того ужасную ситуацию.

Отец явно колеблется. Его взгляд перетекает на окно, за которым — мамин розовый сад. Я считала его образцом, но только побывав в особняке Теймуровых осознала, что розарии бывают в разы больше. Красивее. Богаче. И это объективные факты, от которых никак не сбежать, но свой продолжает казаться лучшим.

Так и с любовью — ты опознаешь свое быстро, а опознав — не хочешь отпускать. У меня с Бахтияром этого чувства нет.

Глубоко вдохнув, отец дает мне шанс. Смотрит внимательно в лицо, хмурясь:

— Говори, Нармин. Только сразу к делу давай. Голова трещит от этой математики.

К делу — так к делу.

Набрав в легкие достаточно воздуха, я подаюсь вперед. Стараюсь не замечать, что отец убирает руку.

Моя речь — одновременно пламенная и спокойная. В ней нет ни слова о Максиме, потому что дело ведь не в нем.

По Корану отдать девушку замуж без ее на то согласия нельзя, а я замуж за Бахтияра не хочу. Я не хочу становиться бедной невесткой богатого дома. Я не хочу смиряться и искать радость своих дней в детях. Я получаю высшее образование. Я готова работать. Я не стану обузой. Но я хочу иметь время на то, чтобы встретить своего человека.

Отец слушает меня вроде бы спокойно и даже внимательно, но поверить в собственную удачу до конца я все равно не успеваю. И правильно. На словах о западных женщинах, которые замуж выходят после тридцати, отец взрывается.

— Это где ты такого наслушалась? Я говорил Рене, что вам надо запретить все эти соцсети! Сидят в своих телефонах, смотрят всякое… Что еще ты там смотришь? На скрипку она хочет ходить. Тебе сколько лет, Нармин? Твоя мать уже замужем была в твои годы! А ты куда хочешь? По клубам, может? — Я снова чувствую себя ребенком, которому сейчас достанется за то, что другим — позволено. Но тогда родители пугали тем, что отберут телефон. Гулять запретят. А теперь…

— Когда Бахтияр Теймуров мне скрипку подарил, вы против не были… — Мой голос садится. Возможно, потому что окончательно становится понятно: смысла в нем почти нет. Его не слышат.

Мой тупик ещё более темный. И разговор я откладывала даже не из-за страха перед отцом, а из-за страха перед правдой: любые мои доводы разбиваются о богатство Теймуровых.

— Аллах решил, что ты родишься в моей семье, Нармин-ханым. Здесь западное не чтят. Я не хочу слушать всё это и злиться на тебя, балам. Так что иди к матери на кухню. Сестре с ребенком помоги. И проси Аллаха, чтобы добавил ума понять, как сильно тебе повезло. Поняла меня?

Он отбривает меня, даже не повышая голос, но делает это настолько унизительно, что я вылетаю из кабинета, чувствуя, как глаза жгут слезы.

Аллаха нельзя ни в чем винить. У него правда для каждого человека — свой путь. Но и смириться я никак не могу.

Вместо того, чтобы послушаться, вылетаю на террасу. Грудь разрывает жидкое пламя, которое я, как бы ни пыталась, не способна потушить.

Пальцы дрожат. Чтобы это так сильно не бросалось в глаза — сжимаю ими деревянную балку. Сами глаза то мокнут от слез, то высыхают до того, что начинают печь. Потом снова мокнут.

Меня раскачивает на волнах отчаянья, которые превращают жизнь в настоящий шторм. Собственные надежды сейчас выглядят наивными и глупыми.

Угроза того, что Максим совершит какую-то глупость — нависшим над нами мечом. А может быть… Может быть и стоило бы? Пусть бы знали, кто такая их Нармин. Пусть бы испортил мою репутацию, которой отец вот сейчас торгует.

Злость — это грех, но я не могу с ней справиться.

А услышав звон металла, поднимаю голову и вижу, как в калитку незванным гостем снова входит Бахтияр.

Он уже приезжал несколько дней назад, я из комнаты не вышла.

Попил чай с отцом — уехал.

Бахтияр хочет моего внимания. Гулять. Трогать. Общаться.

Я ничего не хочу.

Наши взгляды пересекаются быстро и без напыления застенчивости в мои, точнее сегодня — определенно схлестываются.

Бахтияр думает, что «хорошо изучил мои зубы», но я-то знаю, что нет. Внутри меня много тьмы, которую я старалась обуздать изо всех сил.

Я всегда хотела быть хорошей дочерью, но теперь стою перед вопросом: зачем, если по природе своей я плохая?

Бахтияр распознает мое настроение, да я и не пытаюсь его скрывать.

Вместо того, чтобы сбежать, слежу за приближением дорогого гостя.

Он поднимается по ступенькам, не торопясь, проходит по террасе мне навстречу. Может быть ждал, что мне хватит совести и воспитания хотя бы первой поздороваться, но тщетно, приходится самому.

— Салам, Нармин-ханым.

Невозможно злиться так сильно, как я злюсь сейчас, и при этом стыдиться. Я молча смотрю в ответ, даже не думая здороваться.

Правда и Теймуров сегодня тоже не спешит подкалывать и добродушно улыбаться.

— Я рад, что ты чувствуешь себя лучше. — В прошлый его приезд я сослалась на невыносимую боль в желудке. Позже мама принесла мне в комнату большой букет красивых роз.

Ее восторженное «Бахтияр-бей такой заботливый» до сих пор стоит в ушах и заставляет чувствовать себя ужасно. Заботливый? Ну так бери его себе!

— Я не чувствовала себя плохо. Я просто не хочу с тобой встречаться. — Ядовитые слова слетают с губ без сожаления. Хочу ли я его ранить? Наверное, да.

Больше всего я хочу, чтобы он от меня отказался и наступил мой покой.

Губы Бахтияра вздрагивают, но ему не весело, а я убеждаюсь, что мои шпильки его задевают.

Он терпеливый, но у каждого терпения есть предел. Я должна достичь предела.

— Я почему-то так и думал.

— Зачем тогда снова приехал? Нравится быть нежеланным?

Ответная тишина и подчиняюще-прямой взгляд служат лучшим ответом. Между нами война. Я воюю за себя. И он тоже. Хочет. Уверен, что получит. Нужно будет — переломит.

Или я переломлю его.

Моргнув, Бахтияр на секунду спускается взглядом к моим губам. Не получается сдержаться: я их невовремя облизываю.

Глаза снова схлестываются с глазами. Воздух жжется.

— Ты выбрала махр, Нармин? — Бахтияр спрашивает, абсолютно осознанно делая вид, что очередного моего отказа не было.

От понимания, как открыто и безнаказанно все вокруг игнорируют мое нежелание выходить замуж против воли, трясет.

Я позволяю себе ненавидеть Бахтияра впервые так сильно. Впервые его одного за них всех.

Даже сюда доносится отчаянный плач Кямала. Как будто он вот сейчас осознает, в насколько жестокий мир его родили. Но ты не бойся, малыш. Ты родился мужчиной. Ты уже в этом выиграл.

А я вздергиваю подбородок и смотрю на будущего мужа так, как у нас смотреть нельзя.

— А ты хорошо подумал, нужна ли тебе такая жена, как я?

— Я хорошо подумал, Нармин. И да. Ты мне нужна.

Жар из-за его слов и озноб из-за собственных сталкиваются, оставляя после себя нервную рябь под кожей.

А мне не нужен ни брак, ни махр, о котором все так много и с интересом говорят. Но вопреки своей же логике чеканю:

— Выбрала.

— Что хочешь? — Вполне возможно, Бахтияр готов к любой сумасшедшей идее, но мне хочется сделать ему по-настоящему плохо, а не немного сложно.

— Твоего коня.

Теймуров молчит в ответ и всё яснее хмурится.

— Какого именно коня? — Взывает к моему благоразумию так же зря, как я взывала к нему. К отцу. К матери. К Аллаху и Максиму.

— Я хочу Турана. Твоего Турана. Либо отдашь его — либо никакой свадьбы.

Насколько я сейчас жестока, понимаю по тому, что растерянность Бахтияра становится всё более очевидной. Вполне возможно, я пробуждаю в нем страх.

Взгляд Теймурова спускается к моему плечу.

Туран — это святое. Но это Баха пришел ко мне свататься. Я честно сказала, что не люблю и не хочу. Он сделал по-своему. Пусть теперь платит или отказывается.

— Выбери любого, Нармин. Можешь сто попросить... — Его голос звучит спокойно и примирительно, но я в ответ сильнее разгораюсь.

Я тоже просила не делать этого! А ты...

Обжигаю его своей взбалмошной жестокостью и настаиваю:

— Я хочу Турана. Я выбрала свой махр. Не готов отдать коня — не ходи сюда.

— Что ты будешь делать с ним?

Фыркаю и взмахиваю рукой у Теймурова перед носом. Если бы это видела моя мама или отец, я уже сбегала бы от ремня.

Бахтияр же следит за движением руки выдержанно и возвращается к глазам. Он ужасно раздражает меня своим спокойствием. Мне иногда кажется, он всё стерпит. Только сейчас, когда упоминаю его коня, волнуется. Я горжусь тем, что нашла болевую точку.

— А это не твоя забота. Махр-то мой. Захочу, ездить верхом буду. Захочу — на колбасу пущу...

— Это друг, Нармин... — Я знаю. И я не настолько бездушная. Но вы меня тоже, как кобылу, решили обменять.

— Тебе друг, а мне лошадь просто. И плевать. Я хочу Турана или про свадьбу можешь больше не заикаться.

Наш разговор прерывает резко открывшаяся дверь. На пороге я вижу отца. Его лицо подожжено улыбкой. Глаза светятся. Мы с Бахтияром вдвоем смотрим на него. Глава семьи Велиевых раскрывает руки в дружественном жесте.

Не знаю, как Теймурову, а меня подташнивает.

От собственных слов. От того, как хмурое лицо давшего мне жизнь человека расцветает при виде богача, который готов купить одну из его дочерей.

— Рады видеть, Бахтияр-бей. У нас внук болеет. Рена-ханым и дочка суетятся вокруг. Извините, что не встретили. Нармин вам чай предложила?

Дальше я практически ничего не слышу, мои уши забивает громкий гул.

Происходящее делает из меня мерзкого человека. А может быть всего лишь обнажает мою суть.

Бахтияр проводит у нас в гостях от силы полчаса. Уезжает, не ответив, согласен он на мое условие или я совершила непростительное.

Дальнейшие дни для меня сливаются в единую болотную массу. Сложно жить, презирая себя. Но если это сработает — наверное, оно того стоило.

Кямал идет на поправку, но Севиль не спешит возвращаться в дом к мужу. Сам муж, к слову, приезжает к нам за это время всего раз.

Мне кажется, сестра с ним несчастна, но ее об этом никто не спрашивает.

Я отменяю урок у Натальи Дмитриевны и уже не удивляюсь, что она тоже не спрашивает у меня о причинах.

А через неделю к нам в дом приезжают юристы от Теймуровых вместе с нотариусом.

Меня зовут в кабинет к растерянному отцу. Оказывается, я должна получить документы.

Бахтияр Теймуров дарит мне своего коня.

Туран ибн Каратай аут оф Сельджан отныне мой.