Глава 13

Нармин

— Ты правда у него коня попросила? Не дом? Не квартиру?! Лучше бы деньгами взяла, Нармин-джан! Что ты будешь с конем-то делать?

В ушах стоят растерянные вопросы старшей сестры, на которые я даже толком ничего не ответила.

Я попросила у него коня, чтобы не смог от него отказаться. Чтобы хотя бы немного меня понял.

Туран — друг. Так разве можно вот так друга отдать?

Оказывается, да.

Он сделает всё, чтобы загнать меня ещё глубже в мою же ловушку. А может быть это я настолько глупа, что с каждым днем всё глубже себя загоняю.

Кямал идет на поправку, слава Аллаху. Но возвращаться в дом к родителям мужа Севиль не спешит.

Растерянные приходом юристов Теймурова родители даже не слишком-то лезли ко мне с расспросами. Зачем мне конь не понимает никто. Зато все понимают, что махр сделан, а значит помолвке, да и свадьбе, быть.

Я нашагиваю круги вокруг спортивного комплекса, который несколько лет назад построили в нашем городе уважаемые господа Теймуровы.

Само по себе здание очень красивое. Высокое. Оно облицовано светлым камнем и стеклом, с ритмом вертикальных пилонов и глубокими оконными проёмами. Главный вход оформлен широкими ступенями и пологим пандусом под стеклянным козырьком; по бокам — строгие металлические перила и встроенные светильники, которые вечером мягко подсвечивают камень.

Напротив здания — приятный сквер, в котором любит отдыхать молодежь. За панорамными окнами просматриваются пролёты лестниц и уровни этажей.

Важнее красоты центра только его начинка. Я не бывала внутри, но братья рассказывали, что там есть всё: бассейн, сауна с хаммамом, спортивный зал, татами для борьбы. Теннисные корты. Там же в оборудованных современными тренажерами кабинетах лечебной физкультурой бесплатно занимаются дети с диагнозом ДЦП.

У нас Теймуровых боготворят. И это, кажется, заслуженно. Имея очень много денег, они щедро жертвуют не только в Курбан-байрам (прим. автора: один из главных мусульманских праздников, предполагающий жертвоприношение), но и каждый день.

Только заниматься обожествлением отца и братьев Бахтияра я не могу.

Держу подмышкой папку с документами, делая очередной круг перед спорткомплексом.

Я узнала у Марьям, что Бахтияр по субботам с двенадцати до двух занимается здесь теннисом. Я вполне могла выразить желание встретиться ему напрямую, но тогда он устроил бы очередную дурацкую прогулку, во время которой я облила бы его оскорблениями, а он ещё сильнее уперся бы в свое желание меня подчинить.

Но мне это не надо.

Чувствуя интуитивный порыв, поворачиваю голову к прозрачным дверям открытого для всех спортивного центра и с ускоренным сердцебиением слежу, как створки разъезжаются, выпуская на улицу Бахтияра Теймурова.

Он держит в руке большую спортивную сумку. На плече, очень вальяжно, теннисную ракетку в чехле.

Вместе с ним выходят еще трое парней, которых я вспоминаю со школьных времен.

Это его одноклассники. Когда-то Теймуров и его компания считались недосягаемой мечтой большинства девочек в школе. Но я еще тогда больше боялась их, чем млела от случайных взглядов или коротких улыбок.

С выпускного прошло уже много лет, но дружбу они сохранили. Наверное, молодцы.

Парни, пружиня, спускаются по ступенькам. Обсуждают что-то, чередуясь подколками и улыбками. Взмахивают руками и игриво пытаются друг друга то ударить, то сбить с ног.

Я стараюсь игнорировать знакомство с гранью Бахтияра, о которой раньше почему-то не думала. Со мной он ведет себя показательно взросло. А сам… Ему же только двадцать три. И вот сейчас это видно как никогда отчетливо.

Он то пятится, бросая что-то острое друзьям, вздернув свой от природы горделивый подбородок, то цокает языком, имитируя возмущения. То ставит ненавязчивую подножку самому говорливому из компании, а потом сам же придерживает, чтобы друг не упал.

Мне очень хочется отказаться от идеи его отвлекать, но ноги упрямо несут наперерез парням к машине Бахтияра.

В момент, когда он меня замечает, всё меняется кардинально.

Огонь озорства в карих глазах тухнет. Теймуров становится серьезным по щелчку. Смотрит, прищурившись. Замедляет шаг.

Из чуть-чуть раздолбая превращается в моего почти жениха. А я ведь понятия не имею, какой он настоящий.

Другие парни тоже меня замечают. Судя по тихим покашливаниям, спрятанным в кулаках смешкам и брошенным в Теймурова улыбочкам, они в курсе планов друга. Но когда я торможу перед ними и решительно выталкиваю из груди:

— Салам, — в ответ мне вразнобой летит уважительное:

— Салам, Нармин-ханым. Салам. Салам. — И ноль издевок. Я взглядом прикипаю к лицу Бахтияра. Он обходит товарищей и становится между мной и ними.

— Салам, Нармин.

— Салам. Мы можем поговорить?

Он молчит, а глаза ищут на моем лице дополнительный смыслы.

Может быть он правда поверил, что я жестокая и бездушная. Что готова для веселья расправиться с его конем. Но зачем тогда сделал то, что сделал?

Когда тишина затягивается, а парни за широкими плечами Бахтияра начинают перетаптываться с ноги на ногу и переглядываться, он моргает и кивает:

— Конечно, мы можем с тобой поговорить.

Развернувшись, прощается с парнями, пожимая руки. Я, сгорая от неловкости и ужасных нервов, тереблю поясок на платье.

Парни садятся в две машины и уезжают, успев испугать меня взревевшим мотором и скрипом многострадальных шин. Бахтияр же подходит к своему автомобилю.

Открыв багажник, закидывает туда спортивный инвентарь, а я успеваю заметить, что волосы на затылке темнее, чем на макушке. А еще капли влаги лежат на шее. Он пахнет чистотой. Пышит жизнью. А без спросу мелькающим перед глазами картинкам-фантазиям о том, как играл в теннис совсем не место в моей голове.

Трясу ею. Ловлю взгляд лицом.

— Куда-то поедем? Ты в Бархат так и не сходила?

— Велюр, а не Бархат. — Поправляю на автомате. Между нами — всё хуже, чем было до встречи на террасе, но я чувствую, что он немного оттаивает.

Губы подрагивают.

Зря, Бахтияр.

Кашлянув, чтобы придать голосу уверенности, делаю шаг ближе и скорее требую, чем прошу:

— Ехать никуда не нужно. Я хочу просто поговорить. Можем сесть в сквере. Или в кафе зайти. Ближайшее.

Ему мои идеи совсем не нравятся, хоть это и не отражается на лице вспышками ярких эмоций, как у меня. Наверное, мудрость Бахтияра в том, что он не позволяет первым эмоциям взять над собой власть, а я только ими и живу.

Снова выждав какое-то время, не меняясь при этом в лице, Бахтияр идет на уступку:

— Хорошо, давай здесь поговорим.

Резво крутнувшись на каблуках, я направляюсь в сторону отдаленной лавки под старой-старой чинарой, которую при реконструкции сквера бережно сохранили.

Становлюсь напротив, а Бахтияру киваю. Мол, сядь.

Я от всего устала: и бесконечно запрокидывать голову ему навстречу — тоже.

Он же демонстрирует чудеса покладистости в том, что не имеет для него никакого значения, я уже разобралась. Так и сейчас — садится на лавку, и смотрит с нее на меня.

Дрожащими пальцами и с громким шелестом достаю из папки документы на Турана. Стряхиваю их в воздухе и протягиваю Теймурову.

Он не торопится брать. Смотрит просто. Бегает глазами по знакомым строчкам.

— Это что? — Элементарный вопрос становится причиной моего моментального воспламенения.

Глазами упрекаю: ты знаешь, что.

Снова стряхиваю бумаги, тем самым требуя их у меня забрать. Бахтияр игнорирует.

Я пытаюсь сохранять самообладание. Шагаю ближе, документы держу на уровне его глаз. Он не морщится, но и не забирает.

— Ты совершил необдуманный поступок. Пошел на поводу у моих эмоций. Я не хотела Турана. Я хотела, чтобы ты от меня отстал. Я не могу его принять. Забери.

Встряхиваю ещё раз, теперь добиваясь реакции. Бахтияр выставляет вперед ладонь и двигает бумаги от себя. Моя рука бессильно свисает вдоль туловища. Глаза врезаются в непрошибаемую бетонную плиту его решительности.

— Ты сказала, что выбрала махр. Попросила Турана. Получила Турана. Я исполнил твое желание. Я за свои слова отвечаю, Нармин. А ты?

А я должна была держать язык за зубами, а не дразнить тебя, веря, что Турана отдать ты не рискнешь.

Мы оба знаем, что единственный верный ответ — такой. Его и озвучивать нет смысла.

Дрожь расходится по грудной клетке и поднимается вверх по горлу. Я почти готова расплакаться от бессмысленности всех моих действий.

Может если на коленях перед ним стать, он всё же сжалится?

Мой взгляд ложится на плитку под ногами парня. Пальцы оставляют на важных документах вмятины.

Под нос себе шепчу:

— Я не хотела.

Но Бахтияру на это плевать.

Он встает со скамейки, нарушая мое личное пространство безжалостно и все так же упрямо.

Длинные пальцы касаются моего подбородка. Хочу я того или нет, голову снова приходится запрокидывать ему навстречу.

Он мог бы сейчас поглумиться надо мной. Отыграться над глупой мышью, которая думала, что расставляет ловушки для кота.

Но задеть Бахтияра Теймурова у меня как не получалось, так и не получится.

Его пальцы слегка поглаживают мою кожу. Я уже даже не пытаюсь поставить его на место, зачитывая дарованные Аллахом каждой девушке защитные запреты.

После свадьбы он всё равно будет меня касаться так и тогда, когда захочет.

— Чем суетиться, лучше пользуйся возможностями. Туран — конь, которому нельзя стоять без движения. С ним нужно сохранять контакт, иначе одичает. У нас есть инструкторы. С тобой будут заниматься. Ты можешь приезжать, когда захочешь. Этот конь твой.

— Я хочу вернуть его тебе.

— Я его не приму.

Сердце ноет и обрывается.

Мне кажется, я ясно чувствую момент сломления воли. Для этого меня не пришлось бить. Закрывать на ключ в комнате. Угрожать чем-то ужасным. Ломает меня уверенность в глазах Бахтияра и взрослое понимание, что всё будет так, как он захочет.

Меня никто из них не услышит.

Сильный порыв ветра, который позже пригонит на город грозовые тучи, вызывает громкое шуршание старой чинары над головой. Она будто бы тоже ворчит на меня за лишнюю суету.

Ласточки уже летают низко. Тревогой пахнет воздух, который я вдыхаю.

Мой взгляд упирается в грудь Бахтияра. Он склоняется, я больше не пытаюсь оттолкнуть. В лоб впечатываются теплые губы.

Отшатываться тоже смысла нет. Только документы страдают: мнутся сильнее. И сердце. Сердце пытается пробить ребра и улететь вслед за ласточками. Хотя бы оно хотело бы спастись.

— Я сказал отцу, что мы можем начинать готовиться к помолвке. Не вижу смысла затягивать.