Глава 14

Нармин

Подготовка к помолвке занимает меньше месяца. По нашим меркам это быстро. По моим личным — катастрофически.

Но затягивать не видит смысла не только Бахтияр. Семьи с ним согласны.

Я поразительным образом осознаю себя соратницей с матерью Бахтияра — Лейлой. Только она из всех хотя бы как-то дает понять, что быстрая свадьба ее не радует.

Её и меня.

Но Лейла не протестует открыто. Ни слова против не говорит ни сыну, ни мужу. Оставаясь вежливой и даже радушной, не дает усомниться, что действия сына считает поспешными.

Она думает, присмотрись он ко мне получше — засомневался бы. Я тоже на это надеялась бы, но Бахтияр раскрывается, как ужасный упрямец. Такой же, как я, а может быть ещё больший, потому что обстоятельства вместе с людьми на его стороне.

У нашей семьи нет денег для того, чтобы устраивать пышные помолвки детям. Помолвка Севиль проходила у нас дома.

С Теймуровыми так не получилось бы. Я даже не знаю, кто настоял, но наше с Бахтияром торжество устраивают в горах. Роскошном гостиничном комплексе в Габале.

Здесь же, как я понимаю, если Теймуровым понравится, вполне возможно пройдет и свадьба.

Раньше от подобных мыслей у меня подкосились бы ноги. Сейчас это уже не пугающая вероятность, а перспектива, которая становится всё более близкой.

Взгляд спускается вниз по отражению в зеркале. Мои глаза накрашены ярче, чем когда-либо в жизни. Ресницы такие длинные, что кончики ложатся на брови. Взгляд открытый, а из-за этого еще более испуганный.

Волосы блестят и спадают по спине тяжелыми волнами. Губы розовые. Щеки тоже. И платье.

Красивое. Пудровое.

В волосах — такая же лента. Ногтевые пластины покрыты самым аккуратным в моей жизни маникюром, чтобы можно было сделать красивые фото с кольцом.

Я слышу вежливый стук в дверь и закрываю на секунду глаза, выдыхая внутренний холод. Взяв себя в руки, оглядываюсь.

В щелочку двери отданного под мои сборы номера ныряет Марьям. Закрывают дверь за собой и, не притворяясь ни секунды, охает от восторга.

Я знаю, что врать ей не приходится. Выгляжу я прекрасно. Невестка Бахтияра поделилась со мной лучшим — это она нашла мастеров, которые сделали прическу и макияж. Она занялась всеми теми женскими мелочами, которые считаются важными. Мою кожу хвалила косметолог, рассматривая под лампой. Когда спросила — губы у меня свои или сделаны так аккуратно, я чуть с кушетки не слетела. Даже представить сложно, что со мной было бы дома, сделай я себе губы. Но это не значит, что другим настолько же ограничены.

Сложись обстоятельства иначе, я переживала бы сейчас невероятный этап своей жизни. Марьям очень заботливая и деликатная, но при этом напористая. Она возит меня по магазинам, в которых я никогда не бывала. За счет семьи Теймуровых покупает для меня одежду, оплачивает процедуры, украшения.

Сейчас в моих ушах — сережки в форме цветов с большим розовым камнем в середине и россыпью осколков вокруг. Это всё брильянты. Такой же цветок лежит в ямке на шее. Это стоило в разы дороже, чем украшения, подаренные на махр Севиль. И определенно дороже, чем отец потратил, чтобы обновить мебель на нашей террасе.

Но мне это досталось просто так. Марьям показалось, что гарнитур отлично сочетается с платьем — и терминал уже списывает деньги со счета Теймуровых, коротко пискнув.

Оно — платье — струится тонким тюлем с мелким, почти пылевым мерцанием, а непривычно голые плечи щекочут полупрозрачные драпированные рукава, выставляя ключицы будто бы на показ.

Для меня это слишком смело, но право решать даже в этом я оставила за Марьям.

Под всем этим — белье такой красоты, которой я в жизни не видела. Белья Марьям мне покупает много. Очень-очень много. Это, пожалуй, самый красноречивый и сложный момент из всех. Вечное напоминание, зачем меня продают.

Организацией нашей помолвки тоже занималась она. И я знаю, что внизу нас ждет безупречно украшенный зал. Среди приглашенных — самые близкие.

На свадьбе гостей будет больше тысячи, на помолвке — всего двести двадцать шесть.

В списке приглашенных — ни одного человека лично от меня. Помолвка — это дело семьи. Сегодня мы на шаг ближе к объединению кланов.

Я видела отца и братьев мельком. Они одели лучшие свои костюмы. Гордятся немыслимо. Аскер Вагиф оглы с ними вежлив и разговаривает на равных. Братья Бахтияра тоже.

Все счастливы. А я…

— Покрутишься, Нармин-ханым? — Марьям столько для меня сделала, что отказать ей я не могу. Преодолевая себя, делаю медленный оборот вокруг оси. Все тело задеревенело. Сердце никак не может прекратить сопротивление. Даже уже я прекратила, а оно…

Взгляд цепляется за мобильный на столике, но я его увожу. Я не прощалась с Максимом. Не звала на открытый разговор. Я просто боюсь, что точно так же, как не слышит меня Бахтияр, Максим тоже не услышит.

Он много рассказывал мне про свободу, сброшенные оковы и возможность дышать полной грудью. Мне нравилось про это слушать. Я обманывала себя, думая, что мне хватит храбрости стать такой же. Но реальность бьет наотмашь. Я склоняю голову перед традициями, которые ненавижу почти так же сильно, как упрямство своего будущего жениха.

Конечно же, Максим знает о помолвке. У нас город-то небольшой, а событие — очень громкое. Он пытался до меня дозвониться, дописаться, добиться встречи. Но все это кажется настолько потерявшим смысл, что я поступила малодушно, заблокировав его номер.

Мне плохо. Ещё хуже от осознания, что делаю больно ему, но в какой-то момент мне перестает хватать сил переживать о других. Самой бы как-то выплыть.

Мы с Бахтияром в этот месяц виделись нечасто. Я перестала колоть его и унижать. Но это не значит, что приняла душой. Вряд ли ему очень интересно со мной молчаливой, но радостную альтернативу предложить мне просто неоткуда.

Единственной моей отдушиной в это время стал Туран. Бахтияр не соврал: для меня наняли инструктора. Каждый понедельник, среду и пятницу под дом приезжает машина с водителем и везет меня на урок.

За это время я многому научилась. Но сказать, что Туран меня принял своей хозяйкой, не могу. Он позволяет находиться у себя на спине, позволяет определять направление движения и его темп, позволяет хотя бы на несколько часов забыть обо всем, почувствовав обманчивую свободу бьющего в лицо ветра. Но контроль над собой Туран мне не отдает. Он меня терпит. В чем-то смиряется, но я для него — не то, что не хозяйка, а даже не равная.

Может быть он просто знает, что это я забрала его у любимого хозяина, который за это время ни разу к нему не зашел. Отдал и отдал.

Я за свои слова отвечаю, а ты?

А я… А мне приходится отвечать, хочу я того или нет.

— Машалла, — Марьям возвращает меня в реальность. Протягивает руку, я вкладываю холодные пальцы в ее ладонь.

Она хмурится и трет. Тянет к лицу и делает несколько выдохов, согревая. Но дело не в холоде. Мне кажется, из меня вытекают все силы и желание жить.

— Спускаемся, джаным?

— Да.

Киваю, подхватывая подол платья.

***

По ощущениям, с меня содрали кожу. Каждый взгляд, порыв ветерка, даже очень яркий свет доставляют дискомфорт, а иногда и боль. Но не заставляют заупрямиться.

Мы с Марьям спускаемся туда, где в большом зале уже ждут семьи.

Гости начнут приходить с минуты на минуту, но это будет уже праздник, а само событие… Бахтияр решил, что сама помолвка произойдет без лишних глаз. В кругу семей.

Меня встречают так, что невозможно усомниться: Марьям справилась с задачей на все сто.

Будь я влюбленной невестой, руки ей целовала бы за то, какой праздник сделала. Круглые столы с тончайшей фарфоровой посудой выставлены двумя змейками.

Салфетки из плотного хлопка закреплены матовыми кольцами и лежат поверх тарелок. Пугающе огромные панорамные окна пропускающее внутрь свет закатного солнца, который мягко ложится на зеленые горы.

Пространство между столами и вдоль стен занято цветочными композициями из роз — пудровых, кремовых, чайных, собранных низко и плотно, так что запах ощущается ещё до входа в зал.

Я делаю шаг за шагом, на каждом умирая, но этого никто не знает. Никому это не интересно. Ловлю на себе гордые взгляды отца и братьев. Мама тянется платком к глазам. Тетушка Фидан приобнимает ее и что-то шепчет тихо, так же восторженно, как остальные, покачивая головой.

Аскер Вагиф оглы смотрит на меня открыто и с теплом. Улыбается мягко. Мне кажется, к нему единственному я могла бы обратиться с просьбой хотя бы попытаться меня понять! Но он — отец Бахтияра. Честь сына — первое, что его интересует.

Лейла-ханым не обливает меня презрением. Здесь никто не обливает.

Я ни на кого не хочу смотреть, ни с кем не хочу разговаривать, но самый большой страх и вместе с ним — отторжение — я испытываю к Бахтияру.

Он следит за моим приближением, не скрываясь и не таясь. Он рад начать вступать в свои права.

После помолвки я больше даже заикаться не могу о собственной свободе. Это глупо, да и лживо. На мои плечи ложится ответственность за репутацию обоих фамилий. Двух домов.

Чтобы не смотреть на Бахтияра — я упираюсь взглядом в стол, рядом с которым всё и произойдет. Он укрыт такой же скатертью, как и остальные. По центру — самый пышный из всех стоящих букетов. Красивые подсвечники. Вазы для будущих букетов, которые мне непременно подарят.

На резном высоком подносе — чехол с кольцами, которые мы друг другу наденем, хочу я того или нет.

Пальцы Марьям соскальзывают, лишая меня призрачной опоры. Это ожидаемо, но я оглядываюсь и с бессмысленной надеждой смотрю в глаза девушки, которая мягко улыбается и отступает, чтобы встать рядом с мужем и дочками.

Ее губы шепчут:

— Иншалла, — и я вот сейчас утопаю в отложенной панике.

Прилагая усилия, чтобы нижняя губа не дрожала, подхожу к Бахтияру. Врезаюсь взглядом в грудь. Выше смотреть нет сил.

Ему понравился запах чайной розы. Он одел меня, как розу. Попросил розами украсить зал. Сорвет, безразлично слизнув с гордости кровь, оставленную её шипами. И всё равно, как быстро роза завянет в его вазе.

Взгляд мутнеет, фокус портится. На Бахтияре снова один из десятка его дорогих безупречно сидящих костюмов. Белоснежные манжеты изящно выглядывают из-под рукавов пиджака.

В нем прекрасно всё. Свежая стрижка. Хищно-строгие виски. Осанка.

Я слежу, как музыкальные пальцы тянутся к столу. Бахтияр берет другой чехол, не наши кольца. Поднимает в воздухе и открывает передо мной. Охать должна я, а охают родственники, потому что на бархатистой подложке лежит изумительной красоты колье. Что оно стоит безумных денег — и сомневаться не приходится.

Если бы любовь можно было купить — всё было бы намного легче.

Я отрываю взгляд от украшения и по дурацкой детской привычке смотрю на маму. Она глазами дает указание: бери. Благодари.

Я и сама знаю, как нужно, но руки не слушаются.

Бахтияр тихо спрашивает:

— Не нравится?

Я поднимаю взгляд на него и впервые за несколько недель смотрю в глаза с замысловатым узором радужек.

Мне кажется, после того, как я ему сдалась, в глаза смотреть уже бессмысленно.

— Спасибо. Очень красиво. Я должна надеть?

Вместо внятного ответа — он хмурится. Челюсти немного сжимаются, делая линии скул острее. Один Аллах понимает, чего от меня хочет. Сопротивлялась — плохо. Сдалась — тоже не нравится.

Может быть он брал меня для борьбы? Но ее, кажется, не будет.

— Нет. Не должна.

Я даже благодарна Бахтияру, что не принуждает играть восторг. Закрывает чехол и откладывает его. Я беру паузу, прикрыв веки. В ноздри забивается плотный запах роз. Теперь он всегда будет ассоциироваться у меня с этим днем.

За спиной Бахтияра с прощальной вспышкой за горы заходит солнце.

Моя передышка заканчивается, когда вперед шагает Аскер Вагиф оглы. Сердце взводится, доставляя мне ужасную боль.

— Дети мои… — Он обращается к нам, беря со стола чехол с кольцами. — Мой сын. И моя дочка… — В его глазах столько тепла, что не расплакаться, кажется, у меня просто нет шансов. Слезы наполняют глаза до краев. По щеке вниз слетает одна. Мне стыдно за слабость. Стираю. — Пусть ваш союз будет крепким. Пусть основой для вашей семьи станет уважение. Пусть Аллах хранит вас от дурного слова и дурного глаза. Будьте мудрыми. Брак — это труд. Терпение — истинное золото. Любите друг друга. Уважайте. Прощайте. Пусть Аллах благословит вас.

Аскер Вагиф оглы открывает чехол, я невидящим взглядом смотрю на свое будущее кольцо. Бриллиантовую удавку.

Бахтияр берет её в руку, поворачивается ко мне и ждет. В голове проносится картинка того, как отступаю. В реальности же я послушно протягиваю руку.

Я не могу опозорить ни его, ни свою семью.

Пальцы Бахтияра обжигающе-горячие. Совсем не дрожат. Мои ходят ходуном, пока он не сожмет их достаточно сильно, чтобы прекратить.

Бахтияр ведет кольцо от фаланги к фаланге, не испытывая и намека на сомнение. Когда дело сделано — держит кольцо пальцами на пару секунд дольше, чем следует.

— Нармин, — зовет меня. И не откликнуться уже нельзя.

Я вскидываю взгляд. Он не триумфует, даже не радуется. Серьезный, как никогда.

— Ты хочешь любви, так позволь себя любить.

Я закрываю глаза и стряхиваю слова, как уздечку. Ты понятия не имеешь, что говоришь, дурак.

Ответить ему я просто не могу. Язык скорее свяжется узлом. Я молча тянусь за его кольцом и делаю, что должна.

Родственники взрываются аплодисментами, улюлюкают и вторят друг другу «Аминь». Аскер Вагиф оглы сжимает мои плечи и тянет к себе, чтобы обнять.

— Мы очень надеемся, что в нашем доме ты обретешь счастье, дочка.

Жмурюсь и киваю, сгоняя новые слезы. Со стороны это может показаться счастьем, а внутри меня в муках сгорает свободолюбивая птица. Но никто этого не видит.

Меня передают из рук в руки. Все обнимают. Целуют. Благословляют. Моя семья говорит столько добрых слов, сколько я не слышала за всю жизнь.

Женщины из Теймуровых, которых я вижу впервые, заглядываю в лицо, пытаясь добраться до глубины души и будто бы стребовать ответ — достойна ли я стать одной из них?

А я не достойна. Но я и не просила.

Аскер Вагиф оглы обнимается с моим отцом.

— Вы про дату свадьбы уже думали, дети? — Вопрос принадлежит ему и я впервые в жизни, кажется, испытываю к нему такую злость.

Оглядываюсь на Бахтияра. Он тоже принимает поздравления, но переводит взгляд с отца на меня.

Уверена, как и я, вспоминает один из наших неудавшихся разговоров за этот месяц.

***

— Хотя бы время мне дай, пожалуйста! Год — это не долгая помолвка. Я хочу тебя узнать. Дай хотя бы доучиться, я тебя очень прошу.

— Я не согласен на год, Нармин. Это слишком долго.

— А на что ты согласен? Полгода? Дай мне время, Бахтияр. Куда ты так спешишь?!

— Спрашивай, что хочешь. Я на все отвечу.

***

Он упрямый — как никто. С ним невозможно спорить, если он убежден в своей правоте.

Единственный ответ, который я нахожу на каждый из моих вопросов: очень прост. И абсолютно безнадежен.

Ему нужно мое тело, причем поскорее. И плевать, что будет при этом с душой.

Не знаю, на что я надеюсь, умоляя глазами даже сейчас. Бахтияр всё прекрасно помнит. Всё прекрасно понимает. Но смаргивает и поворачивается к отцам:

— До осени сыграем.