Глава 6

К понедельнику стикеров стало больше. Гораздо больше.

Я пересчитал их утром, когда ходил за водой, методичная привычка, ничего личного. Пятнадцать с ее стороны, пятнадцать с моей. Темы были однообразные: она настаивала на том, что плед является границей суверенной территории, я приводил контраргументы.

Переписка была содержательной. Временами даже увлекательной, что само по себе было тревожным симптомом, но я предпочитал этого не замечать.

Утро прошло в штатном режиме. Пробежка, зарядка, кофе, тишина. За стеной три будильника в привычной последовательности, душ, пение. Сегодня она пела что-то медленное, немного грустное. Не романс и не поп-хит, что-то среднее, без четкого определения жанра. Я отметил это как отклонение от нормы и не стал развивать мысль дальше.

В половине десятого за пледом зазвонил телефон.

Я сидел на кухне с книгой. Не подслушивал, слово офицера, просто стены тонкие, а она разговаривала в ванной, то есть в непосредственной близости от пледа, то есть фактически у меня над ухом. Это объективные обстоятельства, а не личная заинтересованность.

– Да, – сказала она. Голос сразу стал другим – не таким, каким она разговаривала сама с собой или со своими тетрадями. Закрытым. Осторожным.

Пауза. Она слушала.

– Олег, я не хочу об этом говорить, – сказала она потом. – Мы уже все обсудили.

Олег. Я перевернул страницу. Не читал, просто перевернул.

– Я не расстроена, – сказала она, и по этой фразе было совершенно ясно, что она расстроена. Так говорят люди, которые не хотят, чтобы собеседник радовался своей догадке. – Просто не вижу смысла.

Пауза затянулась.

– Не надо приходить, – сказала уже тише, но твердо. – Нет, не надо. Олег, я сказала «нет».

Затем наступила тишина. Разговор закончился.

Я сидел с книгой и смотрел в одну точку на странице, там было какое-то слово, я его не читал. За пледом было тихо. Потом раздался звук, с которым человек кладет телефон на полку чуть резче, чем нужно. А сразу после этого звук, с которым человек не хочет, чтобы было слышно, что он расстроен, но забывает, что стены тонкие.

Ничего конкретного. Просто тишина особого рода.

Олег, – повторил я про себя. – Судя по интонации, бывший. Настойчивый, судя по тому, что она сказала «не надо приходить». Из тех, кто не принимает «нет» с первого раза.

Закрыл книгу. Открыл. Снова закрыл.

Не твое дело, Макаров.

Это была совершенно правильная мысль, и я полностью разделял ее. Соседка – это соседка. У нее своя жизнь, свои бывшие, свои разговоры, которые ее расстраивают. Меня это не касается. Я человек спокойный, уравновешенный, с четкими границами и полным пониманием того, где заканчивается моя ответственность.

Налил кофе. Сел обратно.

Она включила воду за пледом. Громко, решительно, как делают люди, которые хотят заглушить собственные мысли. Я открыл книгу на той же странице.

Кран начал протекать к вечеру, когда соседка вернулась с работы. Стук каблуков, стук сумки об пол, звон ключей, тяжелый вздох. Я ждал когда Мария Юрьевна заметит свою проблему и она ее заметила.

– Вот же дерьмо,– это было даже забавно.

Но мне было любопытно, что она будет желать. После «дерьмо» стало тихо, но потом я услышал характерный звук и без труда определил что это. Потом звук чуть громче. Потом она включила что-то на телефоне, судя по голосу диктора, видео, в котором методично объясняли, как перекрыть вентиль под раковиной.

Я отложил книгу.

Не твое дело Макаров.

Диктор на видео продолжал объяснять, как решить назревшую проблему. Мария что-то делала, я слышал звук инструмента, неуверенный, с паузами. Потом звук воды изменился, стал громче, шире, с явным намерением залить все в радиусе метра.

Потом она произнесла слово, похлеще «дерьма» и это даже заставило меня подавить смех. Значит, педагоги тоже люди, это радует.

Встал, взял инструменты и перешагнул через плед.

Она стояла около раковиной в белой блузке и черных узких брюках, обеими руками держала разводной ключ и смотрела на кран с выражением человека, который понимает, что ситуация вышла из-под контроля, но еще не готов признать это вслух.

Кран тем временем бил аккуратной небольшой струей прямо ей в грудь. Холодный, напористый, совершенно не заинтересованный в педагогических возражениях. Я остановился в дверях.

Белая блузка была мокрой. Полностью, насквозь, без малейшего намека на сухое место. Она облепила ее так, что я отвел взгляд примерно через полторы секунды, что, честно говоря, было на полсекунды позже, чем следовало. Я зафиксировал идеальный контур, тонкую ткань, холодную воду и все то, о чем я старательно старался не думать последние несколько дней.

Сорок отжиманий, – сказал я себе. – Потом.

– Перекройте кран под раковиной, – сказал вслух.

Мария обернулась. Посмотрела на меня. Потом вниз – на мокрую блузку. Потом снова на меня. За одну секунду выражение ее лица сменилось несколько раз, и последним было «я сама справлюсь, ситуация под полным контролем».

– Я знаю, – сказала. – Я как раз...

– Ключ не в ту сторону. Против часовой стрелки.

Пауза.

– Я знаю, в какую сторону, – сказала девушка. Перевернула ключ левой рукой. Кран продолжал извергать воду с прежним энтузиазмом.

Подошел, наклонился под раковину и перекрыл вентиль. Фонтан иссяк. Наступила тишина, в которой особенно отчетливо было слышно, как вода капает с ее футболки на пол. Она стояла и смотрела на меня сверху вниз. Я выпрямился.

– Разводной ключ, – сказал, не спрашивая.

– У меня есть, – ответила упрямая соседка

– Вижу. Дайте.

Пауза была короткой, но выразительной. Потом она дала мне ключ. Я разобрал кран, осмотрел прокладку – она была полностью изношена, давно пора было менять. Нашел в своем наборе подходящую, заменил, собрал обратно и открыл вентиль. Вода пошла ровно, без лишних капель.

В общей сложности это заняло минут семь.

Все это время она стояла рядом, прислонившись к кухонному гарнитуру, и наблюдала. Я старательно смотрел на кран, на руки, на прокладку, да куда угодно, только не на нее, потому что блузка к тому моменту все еще была мокрой, а я все еще был живым человеком с физиологией, которая отказывалась прислушиваться к доводам рассудка.

– Готово, – сказал, поднимаясь.

– Спасибо, – сказала Мария. Потом, словно спохватившись: – Я бы и сама справилась.

– Вижу.

Она посмотрела на меня. Я смотрел на кран.

– Чай? – предложила после паузы. Голос немного изменился, он стал чуть тише, не таким, каким она обычно со мной разговаривает. – Ну, раз уж... В смысле, иначе невежливо.

Скажи «нет», – сказал я себе. – Скажи, что тебе некогда. Скажи что угодно и уйди через плед.

– Чай, конечно, чай было бы идеально.

Идеально? Идеально сейчас было бы отжаться сорок раз, а не чай, Макаров!

Мария поставила чайник, я помыл руки и встал у окна. Она встала у плиты. Кухня была маленькая, как я уже отмечал, размером с купе в поезде с убранной полкой. И в этом купе нас было двое, и расстояние между нами составляло примерно полтора метра, что в нынешних обстоятельствах было, пожалуй, недостаточно.

Она сходила в комнату и вернулась в сухой футболке. Серой, плотной, закрывающей горло. Я почувствовал что-то похожее на благодарность. Чайник закипел. Она разлила чай по кружкам и поставила одну передо мной на край стола. Я взял.

– Кран лучше сразу перекрывать, – сказал, потому что молчать было немного сложнее, чем следовало бы. – Как только услышите, что капает.

– Я вчера слышала. Думала, само пройдет.

– Краны сами не проходят.

– Оптимистичный подход к жизни.

Посмотрел на девушку. Она смотрела в кружку, но в уголке ее рта была легкая складочка – почти улыбка, но не совсем.

Я молчал секунды три.

– Откуда у вас набор инструментов?

– С собой.

– Всегда?

– Привычка.

Мария кивнула, как будто это объясняло нечто большее, чем вопрос об инструментах. Мы пили чай. Говорили о кране, о доме, о том, что трубам в этом здании столько же лет, сколько и стенам, и удивляться надо не тому, что они текут, а тому, что еще держатся.

Она говорила легко, без напряжения, не так, как когда мы спорим о пледе и субординации, а просто. Рассказала, что в первый день минут двадцать возилась с окном на кухне, пока не разобралась, как оно открывается.

Я сказал, что у меня то же окно открывается с третьего раза. Она ответила: «А у меня со второго, если правильно сказать» – и не объяснила, что именно нужно сказать, а я не спросил, хотя мог бы.

Сорок минут пролетели незаметно.

Потом она убрала кружки в раковину, и наступила другая тишина, та, что означает конец. Я взял инструменты.

– Спасибо, – снова сказала Маша. Уже без оговорки про «сама бы справилась».

Я кивнул и пошел за пледом.

– Михаил Давидович, – сказала она мне в спину.

Обернулся. Она стояла у раковины и смотрела на меня с выражением, которое я не сразу понял, – серьезным и немного настороженным.

– Тот звонок сегодня утром, – сказала она. – Вы слышали.

Она не спрашивала. Утверждала.

– Стены тонкие.

Она кивнула, как будто это был ответ на какой-то другой вопрос.

– Он сказал, что придет, – ровным голосом произнесла она. – Я сказала, чтобы не приходил. Он, в общем-то, умеет не слышать, когда ему говорят «не надо».

Я смотрел на нее. Она смотрела в раковину.

– Понял.

– Это не просьба о помощи, – быстро сказала она. – Я просто... – Пауза. – Просто вы слышали, и было бы странно делать вид, что нет.

– Понял.

Мария кивнула. Я перешагнул через плед. Встал у себя на кухне. Положил инструменты на место. Налил кофе. Сел.

Олег. Умеет не слышать, когда говорят не надо. Сказал, что придет.

Сделал глоток кофе. Пусть попробует, – подумал, совершенно спокойно, без эмоций, просто констатируя вероятное развитие событий.

Открыл блокнот. Долго смотрел на пункт «Правила». Потом написал под ним, отдельно, без заголовка:

«Если придет – я буду дома».

Закрыл блокнот. Лег на пол. Сорок отжиманий. Белая блузка, узкие черные брюки, строгий пучок на затылке, очки в тонкой оправе, не выходила из головы еще около часа.