Глава 7

Пятница перед 8 Марта в школе, это стихийное бедствие, к которому невозможно подготовиться, сколько бы лет ты ни проработал в сфере образования.

Я знала, что будет концерт. Я знала, что будут цветы и поздравления. Я даже знала, что Ворошилов что-нибудь выкинет, это было так же предсказуемо, как три будильника и батарея, которая греет только с левой стороны.

Но масштаб происходящего все равно застал меня врасплох, потому что в этом году 11 «Б» подошел к вопросу с энтузиазмом, который обычно приберегают для чего угодно, кроме учебы.

Все началось с первого урока.

Вошла в класс, открыла журнал и обнаружила, что весь 11 «Б» стоит. Молча, ровно, с видом людей, которые что-то подготовили и сейчас это исполнят, независимо от реакции аудитории. Ворошилов стоял в первом ряду с букетом тюльпанов таких размеров, что за ним не было видно его лица, только ямочки на щеках по обе стороны от цветов.

– Мария Юрьевна, – торжественно произнес он, – от имени 11 «Б» поздравляем вас с наступающим праздником. Вы лучший учитель истории из всех, кого мы знали. И единственный.

Класс захлопал, я приняла букет. Ворошилов смотрел на меня с выражением человека, искупившего разом все свои грехи, включая Смутное время, Куликовскую битву под Курском и предложение объяснить материал в кафе.

– Спасибо, Ворошилов. Спасибо класс. Садитесь. Открываем параграф двадцать восьмой.

Класс сел. Ворошилов сел. Урок прошел образцово, ни одного лишнего слова, ни одной попытки съязвить. Педагогика через тюльпаны сработала эффективнее, чем я ожидала.

К обеду у меня было три букета, две коробки конфет, одна открытка с нарисованным сердечком от 7 «А» и шоколадка с запиской: «Мария Юрьевна, вы нормальная. Семенов» – я знала, что от Семенова это высшая похвала.

Маленькие победы, – думала я, складывая шоколадки в пакет. – Засчитываем в актив.

Педагогический коллектив поздравлял друг друга в учительской со смесью искренности и усталости, которая бывает только у людей, проработавших вместе несколько лет и переживших не один конец четверти.

Людмила Аркадьевна произнесла тост за «нашу женскую силу и педагогическое призвание» голосом, которым обычно зачитывает приказы, но шампанское наливала щедро, и за это ей можно было многое простить.

Концерт в актовом зале начался в половине третьего и закончился в пять: торжественно, с хором, танцами и чтением стихов, которые 9 «Б» исполнял с таким выражением лица, будто их расстреляют, если они улыбнутся.

Я сидела в третьем ряду с букетом на коленях, хлопала в нужных местах и думала о том, что дома меня ждут горячая ванна, тишина и полное отсутствие мероприятий.

Домой я добралась в начале седьмого.

Пакет с шоколадками оттягивал одну руку, букет тюльпанов другую, сумка висела на плече и периодически сползала на локоть, грозя упасть. Поднималась по лестнице, думая о ванне, чае, о том, что завтра суббота и можно не ставить три будильника, а поставить один и тоже не вставать в первый час.

За дверью соседней квартиры было тихо. Михаил, судя по всему, еще не вернулся или уже лежал и читал, у него всегда стояла такая тишина, что ничего не было слышно.

Не думай о соседе, – сказала себе и зашла в квартиру.

Поставила тюльпаны в вазу, их набралось на две, пришлось искать вторую на антресолях, стоя на табуретке в пальто. Высыпала шоколадки в миску на кухне. Повесила пальто, разделась, сбросила, туфли с таким облегчением, что едва не застонала вслух.

Накинула халат, я им гордилась. Черный атлас приятно холодил кожу. Пошла в ванную, включила воду. Насыпала соли и навела пены, потому что сегодня пятница и потому что могу. И я хочу.

Пока набиралась ванна, вернулась на кухню, поставила чайник. Посмотрела на тюльпаны. Они стояли в двух вазах и выглядели прилично, почти как у взрослого человека, у которого все хорошо.

Все хорошо, – подумала я. – Пятница. Ванна. Завтра суббота. Все абсолютно… Звонок в дверь. Посмотрела на часы, на халат, потом снова на дверь.

Может, соседка снизу. Или почтальон. Или просто ошиблись этажом. Или дисциплинированный сосед. Открыла дверь.

Олег стоял на пороге с букетом роз: красных, крупных, штук двадцать и улыбался, как человек, который не сомневается в том, как его встретят. Я смотрела на него секунды три.

– Нет, – сказала.

– Маш, – голос мягкий, примирительный, тот самый, который я когда-то считала обаятельным. – Ты даже не выслушала меня.

– Я выслушала в прошлый четверг. И до этого еще несколько раз.

– Я просто хотел поздравить, – он шагнул вперед. Я не успела, или среагировала недостаточно быстро, и вот он уже в коридоре, с розами, с улыбкой, с видом человека, которого впустили, хотя его никто не звал и не ЖДАЛ!

– Олег, выйди, пожалуйста.

– Маш, давай нормально поговорим, – он уже осматривался: коридор, вазы с тюльпанами на кухне, халат, мои голые ноги. Взгляд профессионального оценщика. – Неплохо устроилась.

– Олег.

– От кого тюльпаны? – кивнул в сторону кухни. Улыбка чуть изменилась. – Многовато для одинокой девушки.

– От учеников. Я учитель, если ты забыл. Мы сегодня отмечали.

– А, ну да.

Олег прошел на кухню, именно прошел, без разрешения, деловито, как по своей территории. Положил розы на стол, посмотрел на миску с шоколадками. Посмотрел на меня.

– Маш, я понимаю, что накосячил, – теперь он говорит серьезно, без улыбки. – Но ты же ухватилась за этот повод. Ты и раньше искала повод уйти.

– Повод, – повторила в недоумении.

– Ну, – он пожал плечами. – Измена – это, конечно, плохо, не спорю. Но ты так ухватилась за это, как будто только и ждала.

Что-то во мне очень тихо и спокойно щелкнуло.

– Олег. Ты изменил мне с моей подругой, три месяца мне врал, а когда я узнала, первое, что ты сказал: «Ты всегда была слишком эмоциональной». Это был не повод. Это был конец. Ты понимаешь, что означает слово КОНЕЦ? И это не член!

– Я пытаюсь извиниться…

– Ты пытаешься переписать историю, – сказала громче, чем собиралась, – а это, между прочим, моя профессиональная сфера, и у меня хорошая память.

– У тебя кто-то есть, – вдруг сказал Олег. Резко, без перехода. Взгляд стал другим, не примирительным, а таким, какой я тоже помнила. – Поэтому ты и не хочешь разговаривать. Уже давно, да? Поэтому так легко ушла.

– Не твое дело.

– Есть или нет?

– Не твое дело, Олег!

– Ты все равно собиралась уйти. Просто ждала удобного случая. Я был прав.

Открыла рот – и закрыла. Потому что внутри поднималось что-то такое, с чем Мария Юрьевна Зайцева, учительница истории, обычно справляется благодаря педагогической выдержке и четкому пониманию того, что некоторые слова произносить нельзя в принципе.

Но сейчас была не школа.

– Да, – сказала я. – Есть. Доволен?

Олег посмотрел на меня. Потом демонстративно перевел взгляд на однокомнатную квартиру, на закрытую дверь в комнату, на ванную, откуда доносился тихий звук льющейся воды.

– И где он? – спросил с той улыбкой, от которой у меня сводило скулы. – Спрятался?

– Он в ванной, – это прозвучало гораздо увереннее, чем я рассчитывала.

Олег смотрел на меня с выражением человека, который не верит, но ищет способ это использовать. Улыбка не исчезла, только стала чуть шире и насмешливее.

– В ванной, – повторил. – Понятно. Маш, не надо было ничего придумывать, можно было просто сказать...

Дверь в ванную открылась.

Обернулась и почувствовала, как у меня на полторы секунды отключилось все: мысли, речь, способность воспринимать происходящее.

Михаил стоял в дверях ванной. В одном полотенце на бедрах. Больше ни в чем.

Мокрые темные волосы зачесаны назад. Кожа влажная, по ключице, плечу, предплечью стекали капли воды. Он стоял совершенно спокойно, опершись плечом о косяк, и смотрел на нас с выражением человека, которого оторвали от чего-то важного, но он не особо возражает.

Полотенце держалось на бедрах с такой минималистичной убедительностью, что я поняла, почему скульпторы вообще взялись за эту тему.

Пауза была плотной, что в ней можно было жить.

– Ну, сколько можно тебя ждать, Рыжик, – сказал Михаил.

Рыжик?

Голос ровный, спокойный, слегка недовольный. Именно так говорит человек, которого заставили ждать дольше, чем договаривались. Он посмотрел на Олега. Олег посмотрел на него. На полотенце. Снова на него.

Я стояла между ними и не могла вымолвить ни слова, потому что все слова куда-то улетучились разом, организованно и без предупреждения.

Михаил смотрел на Олега так, как смотрят на незначительное препятствие. Спокойно, оценивающе и без малейшего намерения это препятствие уважать.

Олег смотрел на Михаила так, как смотрят люди, которые пришли с козырями, но козыри внезапно стали гораздо менее козырными.

Я смотрела на полотенце.

Шесть кубиков, – совершенно не вовремя сообщил мне мозг. – Один, два, три, четыре, пять, шесть. Я считала в пятницу. Это подтверждение.

– Рыжик? – наконец произнес Олег.

Пауза.

Михаил не ответил, он просто смотрел на Олега. Терпеливо, как смотрят на явление, которое скоро само собой закончится.

Розы на кухонном столе лежали и молчали. Тюльпаны в вазах тоже молчали. Шоколадки в миске ничем не могли помочь. Я стояла в халате, с мокрыми руками, посреди своей маленькой кухни и смотрела на двух мужчин и полотенце, и совершенно точно понимала только одно:

Завтра суббота. Суббота. Мне не нужно вставать по будильнику.

Больше в голове не было ничего внятного.