Глава 8

Она вернулась в начале седьмого.

Слышал, как Мария поднимается по лестнице, шаги другие, не такие, как обычно. Чуть тяжелее, с паузами. Устала. Что-то несет и судя по звуку, немало. Ключ в замке, дверь, тишина, потом шаги по квартире. Обувь сброшена у порога, это я понял по звуку, потом шкаф, потом кухня, потом вода в ванной.

Я сидел с книгой, но не читал. Это теперь мое обычное состояние.

Утром я случайно увидел свою соседку на улице, а может и не случайно, я хотел ее увидеть. Возвращался с пробежки, а она как раз выходила из подъезда. Была пятница, учебный день, и она была совсем не такой, как обычно: не в шортах и майке, не в домашнем.

В элегантном черном пальто, в сапогах на каблуке, с уложенными волнами волосами, И в маленькой, сдвинутой набок красной беретке, но с той же независимостью, с какой торчат ее рыжие пряди.

Она меня не заметила. Шла, уткнувшись в телефон, что-то быстро печатала. Я стоял не дойдя до подъезда и смотрел ей вслед дольше, чем следовало.

Вот и думай после этого о командировке.

Мысль о командировке появилась еще в среду, как трезвая и вполне рациональная идея. Съездить куда-нибудь. На три недели. Вернешься, и либо соседка уже не будет так действовать на нервы, либо стену починят, либо и то, и другое.

Хороший план. Реалистичный.

Проблема была в том, что в последние несколько лет у меня именно так складывались отношения с женщинами и не потому, что не было желания, и не потому, что не было возможности. Возможности были.

Женщины, как мне ни неловко было в этом признаваться, проявляли инициативу сами и довольно настойчиво, особенно в неформальной обстановке. Просто я был разборчив. Может быть, даже слишком. Может быть, дело было не в разборчивости, а в том, что после определенного возраста перестаешь хотеть просто так и начинаешь хотеть чего-то конкретного – и сам толком не можешь объяснить, чего именно.

Рыжую соседку с тремя будильниками и пледом в ромбовую клетку я в расчет не брал. Старался не брать. С ней все было не так как вообще в моей жизни за тридцать восемь лет.

Итак, вечер пятницы, она дома, в ванной шумит вода, все тихо. Я принял душ, вышел в полотенце, накинутом на бедра, зашел на кухню, чтобы налить воды, и услышал звонок в ее дверь.

Поставил стакан.

Голос за стеной: мужской, незнакомый, мягкий, которая бывает у людей, привыкших получать желаемое, просто регулируя интонацию. Я достаточно часто слышал такой голос, чтобы узнать его с трех фраз.

Олег.

Маша говорила коротко, сдержанно. Он говорил больше. Про «нормальный разговор», про «я понимаю, что напортачил». Классический подход человека, который не извиняется, а ведет переговоры.

Потом тон изменился.

– Ты ухватилась за этот повод, – сказал он. – Ты и раньше искала повод уйти.

Поставил стакан обратно на стол.

– Измена – это не повод, – сказал Мария.– Это приговор. Идиот.

– У тебя кто-то есть? Давно, да? Поэтому ты так легко ушла.

Маша что-то ответила – я не расслышал, но по тону понял, что она держится.

– Есть или нет?

– Не твое дело!

– Ты все равно собиралась уйти. Просто ждала подходящего случая. Я был прав.

Пауза.

– Да, – сказала Маша. – Есть. Доволен?

Зашел в ванну, остановился. И смотрел на плед.

– И где он? Спрятался?

– Он в ванной.

И тут я принял решение.

Не подумал, не взвесил. Просто принял решение, как принимают решения в ситуациях, когда думать некогда. Первой мыслью было выйти совсем без полотенца, потому что эффект был бы ошеломляющим и окончательным.

Вторую мысль я додумал примерно за секунду: учитывая реакцию моего тела на Машу, которую я к тому моменту достаточно хорошо изучил, выходить голым было категорически нельзя. Это был бы уже совсем другой разговор, и не тот, который нам нужен.

Полотенце осталось на бедрах.

А я вышел.

Встал в дверях ванной, оперся плечом о косяк. Посмотрел на картину: Маша в халате посреди кухни, Олег у стола с красными розами. Самодовольный, с улыбкой человека, который только что, как ему кажется, поймал кого-то на лжи.

Он посмотрел на меня примерно так, как смотрят на неожиданное условие в контракте: сначала не веря, потом пересчитывая.

– Ну сколько можно тебя ждать, Рыжик?

Маша обернулась.

Выражение ее лица сменилось несколько раз за долю секунды, что физически невозможно, но ей это удалось. Изумление, узнавание, что-то еще, я не успел понять, что именно, потому что смотрел на Олега.

Тот молчал секунды три. Потом сказал:

– Рыжик?

Я не ответил. Я смотрел на него так, как смотрят на местность: спокойно, оценивая расстояние, углы обзора и наиболее вероятное развитие событий. События не заставили себя ждать.

Что-то в этом Олеге переключилось, я видел этот момент, я его знал. Когда человек понимает, что проиграл, но не умеет проигрывать и начинает злиться. Он посмотрел на Машу. На меня. Снова на нее.

– Значит, вот так, – сказал он. – Пока я работал, ты тут ...

– Олег, – начала Маша.

– Шлюха, – сказал он.

Тишина. Маша не успела ничего сказать. Я уже был у стола.

Это заняло меньше времени, чем потребовалось бы, чтобы понять, что происходит. Захват, разворот, удар – короткий, точный, без лишних движений. Не в полную силу, я не хотел его убивать, просто хотел объяснить. Хруст был убедительным, Олег схватился за нос, согнулся и издал звук, просто звук.

– Встань.

Он встал. Схватил его за шиворот, развернул к двери, открыл ее и вытолкал в коридор с такой скоростью, что он едва успевал переставлять ноги. На лестничной площадке он обернулся, с окровавленным носом, с выражением лица человека, который хочет что-то сказать, но не может подобрать слова.

– Забери розы, – прошел до кухонного стола, взял букет, вернулся и швырнул в коридор. – И больше сюда не приходи.

Закрыл дверь. Обернулся. Маша стояла посреди кухни и смотрела на меня.

Халат у нее был красивый, черный, гладкий, почти в пол, но был завязан не очень туго. За время скандала пояс развязался. Я сразу это заметил боковым зрением, машинально, и тут же перевел взгляд на ее лицо, но секунды хватило, чтобы понять: тонкая ткань, холод в квартире, и то, что под халатом, угадывалось с точностью, не оставлявшей места воображению.

Воображение все равно включилось. Немедленно и во всех подробностях.

Она стояла и молчала. Смотрела на меня, сначала на лицо, потом вниз, на полотенце, потом снова на меня. Выражение лица было таким, будто она пыталась сложить воедино все, что произошло за последние несколько минут, но детали не складывались.

Сделал шаг к ней. Не подумав. Просто сделал. Взял ее лицо в ладони, слегка запрокинул ее голову и поцеловал.

Не осторожно. Не вопросительно. Без предисловий и без намерения дать ей время на раздумья. Просто взял и поцеловал, вложив в этот поцелуй все, что накопилось за полторы недели войны через плед, стикеры, починенные краны, белую мокрую блузку, три будильника, красную беретку и запах ее кофе по утрам.

Она замерла, но лишь на секунду. Я почувствовал этот момент, эту паузу, в которую она принимала решение. А потом ответила.

Руки легли мне на плечи, сначала просто легли, потом пальцы сжались, она приподнялась на носочках, поцелуй стал другим, более глубоким, требовательным, с той же накопившейся страстью, которая, как выяснилось, была не только у меня.

Почувствовал, как что-то скользит по ноге. Опустил взгляд. Полотенце лежало на полу. Маша тоже посмотрела вниз. Потом подняла на меня взгляд. На ней не было очков, глаза огромные, сейчас темные, не такие, как обычно.

Пауза.

Я стоял перед ней как говориться, в чем мать родила, и единственное, что у меня было, это ее ладони на моих плечах и полная невозможность притвориться, что мне все равно.

– Михаил Давидович, – сказала Маша очень тихо.

– Маша.

Она не поправила меня.