Глава 9

Я потом много раз пыталась восстановить последовательность событий.

Вот Олег уходит. Вот дверь закрывается. Вот я стою посреди кухни в халате, Михаил стоит передо мной без полотенца, а полотенце лежит на полу между нами с таким невозмутимым видом, будто ему здесь самое место.

Вот он смотрит на меня.

Вот я смотрю на него.

А потом – провал.

Не в смысле потери сознания, а в смысле той секунды, когда перестаешь думать и просто делаешь. И только потом, много позже, пытаешься понять, в какой именно момент ты приняла решение. И не можешь. Потому что никакого решения не было. Было просто да. Молча, без слов, всем телом.

Его ладони все еще держали мое лицо. Я потянулась к нему. Или он потянулся ко мне. Я до сих пор не знаю наверняка, и, наверное, это правильно, что я не знаю.

Он целовал не так, как целовал в первый раз минуту назад. Тот поцелуй был напором, был заявлением, был точкой в конце фразы. Этот был другим. Он взял меня за подбородок, чуть запрокинул голову и поцеловал уже медленно. С такой намеренной, методичной медленностью, от которой у меня подогнулись колени раньше, чем я успела это осознать.

Так нельзя. Так вообще нельзя целоваться, это против каких-то правил физики или биологии или чего-то ещё.

Его большие пальцы скользнули по скулам. Он чувствовал, как я прерывисто дышу, совсем не так, как дышит человек, который контролирует ситуацию. И, кажется, именно это его и интересовало.

– Миша, – сказала в его губы.

– Тихо.

Это было настолько неожиданно, что я замолчала. А потом перестала думать вообще.

Халат развязался сам, или он помог, я не уследила. Ткань соскользнула с плеч, мартовский воздух в квартире был прохладным, а его ладони были горячими, и контраст между этим был таким резким, что я, кажется, издала какой-то звук. Короткий, не слишком сдержанный.

– Ты холодная.

– Ты горячий.

Что-то похожее на улыбку, я почувствовала её краем губ, но не увидела. Потом руки Михаила прошлись по моим бокам, по талии, и я поняла, что действительно дрожу, но не от холода.

Олег, – всплыло где-то на периферии сознания, – никогда не трогал меня так. Ни разу. За полтора года.

Выбросила эту мысль немедленно, потому что думать про Олега сейчас было бы категорическим неуважением к происходящему.

Михаил поднял меня, это случилось без предупреждения, просто взял и поднял, как будто это был очевидный следующий шаг. Я успела только схватиться за его плечи. Плечи под ладонями были твердыми и горячими. Инстинктивно обхватила его ногами, он куда-то шел, не останавливаясь, не опуская меня на пол, и я уже плохо понимала, куда мы идем, пока не почувствовала спиной стену.

Кухонная стена. Холодная.

– Холодно.

– Знаю.

И снова поцеловал. Глубоко, неторопливо, с таким вниманием к моей реакции, что я почувствовала себя задачей, которую он намерен решить самым тщательным образом.

Это проблема, – подумала я. – Это очень большая проблема, потому что это именно то, чего я…

Его губы переместились на шею. Мысль не закончилась.

До кровати мы добрались не сразу.

Сначала была кухня: стена, столешница, его руки повсюду одновременно, и я совершенно не могла уследить за тем, что происходит, потому что он делал несколько дел одновременно, и каждое из них требовало отдельного внимания.

Потом коридор, я помню только, что мы шли и не могли перестать касаться друг друга, и это было одновременно смешно и совершенно невозможно прекратить.

Потом комната.

Он положил меня на кровать, встал над ней, смотрел сверху вниз таким взглядом, какого я у него раньше не видела. Не таким, каким он смотрит на пролом в стене, оценивая объем работ. Не таким, каким он смотрит на Олега.

Другим. Темным, сосредоточенным, с тем фирменным спокойствием, которое я уже успела изучить, только теперь это было спокойствие иного рода.

– Что? – спросила.

– Ничего, – просто ответил.

Лег рядом. И начал не торопясь, не перескакивая с одного на другое, с методичной тщательностью человека, который за все берется основательно, знакомиться с тем, что я из себя представляю. С моим телом.

Руки, губы, тихие вопросы без слов, он спрашивал реакцией, я отвечала телом, и этот разговор был гораздо содержательнее, чем все наши стикерные войны на пледе.

Олег, – всплыло в памяти снова. – Олег всегда торопился. Всегда. Как будто близость была пунктом в списке дел, который нужно вычеркнуть и двигаться дальше.

Михаил не торопился. Совсем. Никуда.

Когда его губы коснулись внутренней стороны моего бедра, я уже была в том состоянии, которое можно описать только как «человек, утративший способность думать о чем-либо, кроме текущего момента», а текущий момент требовал от меня полного внимания.

– Миша-а-а-а…

Он поднял взгляд, посмотрел на меня. Что-то в его лице изменилось, но едва заметно, я это увидела.

– Да, – сказал он.

И я перестала контролировать издаваемые звуки.

Примерно через двадцать минут соседи снизу постучали по батарее.

Услышала откуда-то издалека глухой металлический звук, потом еще один, и где-то в той части меня, которая все еще оставалась Марией Юрьевной Зайцевой, учительницей истории с педагогическим образованием и представлениями о приличиях, мелькнула мысль, что надо бы потише.

Мысль мелькнула и исчезла.

Потому что в тот момент происходило нечто такое, с чем у меня не было никакого опыта для сравнения. Не потому, что у меня вообще не было опыта, а потому, что все, что было до этого, внезапно и окончательно перестало иметь значение как точка отсчета.

Вот как это бывает, – думала в перерывах между тем, как вообще перестала думать. – Оказывается, вот как.

Батарея снова застучала.

– Слышу, – сказала я в потолок.

– Не обращай внимания, – сказал Михаил.

Я и не обращала.

***

Это было – много.

Много всего, и не только в физическом смысле, хотя и в физическом тоже, и это я признаю честно, без попыток приуменьшить или переформулировать. А еще это был его голос, низкий, почти без слов, только иногда он произносил мое имя.

Его руки, которые знали, что делают, и не торопились. Его взгляд, который я однажды поймала в темноте. Серьезный, внимательный, без иронии, я почувствовала что-то, не имеющее отношения к физиологии, но не менее ощутимое.

Олег, подумала я потом, уже под утро, лежа у Миши на плече. С Олегом было как с книгой, которую читаешь по диагонали. Понимаешь, что там что-то написано, но содержание ускользает.

Это было все равно, что читать каждое слово. Медленно. Внимательно. Дважды там, где непонятно. Батарея снизу стукнула еще раз – последний, как будто сдалась.

Я засмеялась, Миша посмотрел на меня.

– Соседи.

– Валентина Степановна.

– Думаешь, она?

– Она все знает раньше нас.

Представила Валентину Степановну, которая сидит у батареи с тапком в руках и ждет подходящего момента. Я снова рассмеялась, уже по-настоящему, тем смехом, который бывает, когда все хорошо и ты это знаешь.

Миша смотрел на меня. Он не улыбался. Он вообще редко улыбался. Но что-то в его лице было спокойное, совсем не то выражение, с которым он смотрел на пролом в стене и оценивал объем работ.

– Рыжик, – сказал он.

Подняла голову.

– Если ты сейчас скажешь, что я Мария Юрьевна, – добавил он, – я уйду через плед.

Посмотрела на него. На его серьёзное лицо. На совершенно невозмутимый вид человека, который только что произнес это совершенно искренне.

– Рыжик, – согласилась.

За окном была глубокая ночь. Завтра – суббота. Послезавтра – 8 марта.

Батарея молчала. Плед с ромбами висел в ванной, колыхался от сквозняка, помпоны по краям не двигались.

Я смотрела в потолок и думала, что где-то в этом доме есть тихая жизнь с тремя будильниками и пением в душе, и эта жизнь, кажется, только что изменилась – резко, необратимо и совершенно неожиданно.

Это была проблема, – подумала я.

И поняла, что больше не возражаю.