Глава 15

Глава 15

— Александра, Александра. Этот город наш с тобою! Стали мы его судьбою — ты вглядись в его лицо-о!

Мужики, которые только что слушали хиты замечательной группы «Гнилой ручей», поют под гитару «Гимн Сани». Это у нас традиционная костровая песня, с нее всегда начинаются банные увеселения на даче Бенза.

Вечер такой душевный и безмятежный! Офелия сидит на руках у необъятного Кокоса с гигантской рыжей бородой и в полтора центнера весом. Это выглядит так комично, когда он ладонью размером со всю собаку начесывает той бока, а она только и рада — довольно вздыхает и скулит.

Ее тут прямо-таки по кругу пустили. Все мужики страшно умилились псинке, и я около четверти часа слушала что-то вроде: «Ой, ну, еб твою мать, какая она хорошенькая!». Именно в таких выражениях. И, кстати, с десяток лет назад они так про меня говорили, когда увидели в платье и с бантами перед первым классом.

А я наконец расслабляюсь. Будто даже впервые за этот месяц. Я и не думала, что жизнь с собакой меня так тормозит. С тех пор как я поселилась у Робертовны, я толком ничего и не прочитала, хотя раньше книги и фанфики улетали пачками под вечерний релакс в ванне. И еще у меня появилась привычка искать взглядом псину, вдруг она там себя самоубивает, а это постоянно держит в напряжении. Теперь я всегда проверяю телефон на предмет голосовых от Робертовны, а тут что-то даже забила на это. Хотя зря я, наверное, так.

Отставив в сторону холодный стакан пшеничного, я достаю телефон, на котором и правда горит уведомление. Только это не сообщение от Робертовны, а «привет» из собачьего приложения для отслеживания ошейников.

Я ничего не понимаю. Разблокировав телефон, тупо смотрю на всплывающий баннер: «Ваша собака нашлась».

Как нашлась?

Перевожу взгляд на Офелию, которая лежит пузом кверху на коленях уже у Бенза и практически стонет от наслаждения. Ей как раз водят веточкой петрушки по животу. Я сильнее приглядываюсь — нет, ну точно она.

Рядом с моим креслом валяется переноска, в ней шлейка, к которой прицеплен тот самый адресник с QR-кодом. Он на месте. Может, что-то сломалось? На всякий случай я решаю проверить, как эта хрень вообще работает и сканирую код.

«Местоположение отправлено владельцу. Спасибо, что нашли собачку!». И ничего. Мне не падает никаких уведомлений. А Робертовна показывала, и сообщение точно приходило.

Я не успеваю разгадать эту загадку, потому что мой телефон начинает разрывается от... видеозвонка! Имя Эммы Робертовны светится на экране, и у меня скручивает желудок. Твою мать! Ей же тоже пришло оповещение, что собаку нашли!

Я делаю глубокий вдох и отвечаю с такой скоростью, что чуть не роняю телефон.

— Сашенька, что с Фелюшкой? — тут же вопит моя благодетельница, а я несусь к Кокосу, хватаю псину и тычу мордой в камеру.

— Все хорошо, Роб... Эмма Робертовна, — тараторю я. — Видимо, адресник сломался. Я тоже испугалась и бросилась проверять. У меня код почему-то не получается сканировать, но уведомление пришло.

— Ох, милая! Не пугай так, сердце уже не то, — выдает она, держась за грудь, ставит телефон, видимо, на подставку и отходит. Теперь я вижу шикарный номер и панорамные окна. А еще бутылку проссеко и бокал, который Робертовна наполняет дрожащими руками. — Это ты где?

— А мы с Фелей выехали на природу с ночевкой.

Я прикусываю язык и замолкаю. План я не утвердила, так как боялась, что запретят, и сейчас могу огрести по полной.

— Ой, как замечательно! Фелюшке нужно дышать воздухом, в городе так смрадно, — Робертовна, к счастью, улыбается мне.

Она, если честно, очень красивая тетка. И вообще-то ни разу не бабка. У нее даже волосы длинные, до пояса, модно-седые и завиты локонами на концах. Да и лицо суперухоженное, тело подтянутое. Ей едва к шестидесяти, плюс-минус пять лет, и она явно была горячей штучкой в молодости.

— Вот и я так подумала! — с радостью восклицаю я.

— А ты… — Она вдруг щурится, подходит ближе, и теперь я вижу на экране только ее нос и глаз. — Ты что, у Бенза?

Голос Эммы как-то неестественно холодеет. Она напряженно поджимает губы, потом натянуто улыбается.

— Ну повеселись там, пока. Бензу привет, — быстро проговаривает и отключается.

Э-эм, а что это было?

Я хочу задать вопрос деду и его компании, но внезапно осознаю, что говорила с Эммой в гробовой тишине. Все очень странно переглядываются. Офелия загребает лапами, и ее забирает к себе Самба. А мой дед усмехается, опускает голову и, сделав большой глоток пива из кружки, достает сигареты.

— Де-ед! А вы разве не дружите с Эммой Робертовной?

— Ну вот как тебе сказать-то, Санек, — вместо дедушки тянет здоровенный Кокос. — Дружат они, как любые бывшие.

— Это как?

— Никак, — рявкает дед, а затем, развернувшись на пятках, уходит.

Я смутно припоминаю, как он меня свел с Эммой. Мы с ним шли по ТЦ, где я планировала присмотреть новую обувь на лето, она шагала навстречу с кучей пакетов. Я еще подумала тогда, что хочу быть такой бабулей — на стиле: юбка в пол, элегантный жакетик, какие-то цветастые шарфики, серьги, кольца. От нее прямо-таки веяло баблом.

— Саша, — замерла она перед дедом.

— Эмма, — ответил он.

— А это… — Эмма уставилась на меня оценивающим взглядом.

— Это Саша, моя внучка.

— Ты назвал внучку в свою честь? — расхохоталась она. И теперь, вспоминая это, сцена с носорогом Дантеса кажется мне еще смешнее.

— Ну вроде того, — ответил дед. Он не улыбался, а Эмма сверкала фарфором.

— Значит... Александра Сергеевна? Твоего сынишку же Сережей зовут?

— Сережей, — процедил дедуля почти что сквозь зубы.

— Как дела, Сашенька, какие планы на лето? — будто назло ему, лучилась радостью эта Робертовна.

— Да вот готовится в кулинарный поступать и работу ищет, — нехотя произнес дед, прежде чем я открыла рот.

— О! — воскликнула Эмма, а дальше наговорила кучу восторженных слов о том, как ей повезло — она как раз искала помощницу.

Взяв мой номер телефона, Робертовна пообещала позвонить в скором времени, а дальше дед о ней вроде как почти ничего не говорил.

— У них что, не остыло еще? — я кошусь на Кокоса, тот жмет плечами.

— Ты же знаешь Поэта. Он парень горячий, у таких не остывает.

А тот самый «горячий парень 60+» так и торчит с сигаретой в зубах на краю участка, обрывая цветки с яблони.

Ну, кажется, деду и его депрессии помощь нужна. Скорая алкогольная!

— Деда?

— А?

Он не оборачивается, сидит на древней качели, уперся локтями в колени, а я падаю рядом. Тут, у самого забора под яблоней, на этих качелях вместе с электронной книжкой я провела, кажется, всю жизнь.

Сразу не лезу с вопросами, слушаю, как вдалеке поезд гудит, даю дедушке время. И, как всегда, разглядываю его — мое любимое занятие с детства.

Дед у меня красавчик и уж точно не хуже Робертовны сохранился. Он всегда напоминал мне этакого Сириуса Блэка: дерзкий взгляд, длинные черные волосы, приправленные сединой. Даже сейчас он носит растянутые майки-футболки, кожанки и драные джинсы. Да, Сириус Блэк, одно лицо. Не хватает ему только Клювокрыла и тюремных наколок. Вместо этого имеется изображение профиля самого Пушкина под сердцем, Халиф-аист на ребрах и дары смерти из «Гарри Поттера» под ключицей (это я заставила его набить парные татуировки на мое совершеннолетие).

И теперь мой прекрасный Сириус Блэк грустит и курит, упершись взглядом в почти черное небо. Даже пиво с собой не взял, а это уже совсем печально.

— Что у вас там? — наконец не выдерживаю я.

— Да так. Старая возня.

— Ну расскажи.

— Зачем?

— Поучительно, — я опускаю на его плечо голову, потом и вовсе забираюсь на качели с ногами, а он тяжело вздыхает. — Сказку на ночь, жги! Легче станет, ну?

— Пам-пам-пам, — чпокает он губами, задумчиво делает затяжку, пока сигарета догорает и шипит, а затем чешет губу большим пальцем.

Я знаю, что с Ба у них все было не слава богу — ранний развод, и уже давно ничего общего. Она считала его «грязной собакой», а он ее «сумасшедшей истеричкой». Потом дед какое-то время был «блядуном» (по мнению моей мамы и все той же Ба). Я, конечно, слышала, что и до бабушки он баловался беспорядочными связями, но между делом все равно поговаривали о «той самой» — Ба ее особенно ненавидела.

Неужели Робертовну имели в виду?

— Мы в институте познакомились, — начинает дед явно нехотя, — на одном курсе учились.

— Одногодки?

— Не, я после армии был. Старше года на три или четыре. Как-то закрутилось быстро у нас. Я работал и учился, у меня однушка была. Да та же, что и сейчас, собственно. Потом гараж раздобыл, моцик. Она была такая вся из себя фея, но влюбилась в меня страшно, а я… пацаном был. — Еще один вздох оглушает тихий вечер. — Ей замуж хотелось, ну а я, словом, нет, не был готов. Не понимал еще, что мне от жизни надо. Да и никто меня так, как она, не любил никогда, даже страшно было.

— А ты ее? — Я никогда не слышала историй, которые бы рассказывались таким тоном. — Ты любил ее?

— И я ее. Но я все время думал, что она уйдет. На хера ей, как говорится, я со своим моциком и однушкой, когда у нее родители при бабле? То, как я ее любил, неважно. Я знал, что ни-че-го не будет.

Голос деда пронизывает до мурашек, на моих глазах выступают слезы, но я держусь. Мне даже после «Хатико» и «Белого плена» так хреново на душе не было, как от всех этих откровений. Эх, деда! Ну как же так, а?

— В общем, Эмма замуж хотела, тогда в девятнадцать лет самое то было выходить. Да она бы меня, если уж честно, и додавила. Я бы, наверное, и счастлив был с ней. Может, даже на завод пошел и детей бы с ней завел, но… не давила она. На нее давили. Отец важной шишкой был, по заграницам мотался. Ну вот он, собственно, как один раз увидел меня во дворе с моим моцаком, быстро ее упаковал и отправил в Европу. В те времена это прямо-таки нонсенс был. Вернулась она через три года.

— Уже замужем?

— Ну почти. Не совсем. Вообще нет. Она вернулась все такая же влюбленная. Пачку писем мне привезла, мол, писала их, но не отправляла, боялась чего-то. Вывалила все это как на духу, прям с вещами пришла в мою однушку. Я, как сейчас, это помню, — он снова чешет губу и подкручивает новую сигарету. — Я вышел к ней в одних трусах, а она стоит передо мной в модном платье, с кудрями, сумками.

— А ты что?

— А я развернул ее и отцу отвез.

— Дед! — Я аж подскакиваю и со всей дури бью его по руке, даже сигарета улетает в кусты. Он смеется своим красивым хриплым смехом и достает из пачки еще одну.

— Да ты хоть представляешь, сколько ее платье стоило? Вот и я не знаю. Она в моей халупе смотрелась… Да как будто бриллиант в проволоке! Сань, ну какая, в жопу, Эмма? И я! Ты себе можешь ее тут, на даче, представить?

Я пожимаю плечами и смотрю ему за спину на Офелию, которой на руках у Кокоса, по-моему, очень даже волшебно.

— Эмма не могла меня простить, обижалась, а я еще, идиот, ходил за ней хвостом, ничего поделать с собой не мог. Меня как привязало, намертво! У нее появился ухажер. Старше ее. При деньгах, на машине. Он ей цветы дарил, духи заморские. Она его поначалу и бортила, может, а потом как-то пришла ко мне с глазами на мокром месте, и я сразу все понял. Сдалась. Не за бабки, не. Эмме это все по-барабану было, она такая... творческая натура. Просто, видимо, устала ждать. Или и правда его полюбила.

Если бы я не старалась держаться ради деда, уже ревела бы в четыре ручья. Какой на фиг «Дневник памяти», девочки, когда тут такая до разрыва сердца реальная история несчастной любви?

— Эмма плакала, говорила, что ничего не понимает. Что меня любит и его вроде бы. Умоляла, чтобы я ее отпустил. — Я клянусь, у деда голос осип и дрогнул. Захотелось его пожалеть да обнять, но он эти нежности не очень любит. — Она просила, чтобы перестал ходить за ней, не лез целоваться. Ей-богу, это было сложнее, чем бросить курить! Да тебе и не понять...

Ох, дед, даже не говори! Я тебя понимаю, как никто!

— А ты что?

Он вздыхает и трет лоб.

— Эмма сказала, что, если я попрошу, то она его бросит. Что квартиры-машины ей не нужны. Что пойдет училкой в художку. Что родит мне детей и будет ездить со мной на дачу на мотоцикле, а она его как огня боялась.

— Ну? А ты? — меня раздирает нетерпение.

Дурак, блин! Убила бы!

— А я ей этого не желал. Соврал ей, что от меня Надя беременна.

— Надя? Моя Ба?

— Да, твоя Ба. Она бегала за мной по пятам с первого курса, если не раньше. Мы еще в школе вместе учились.

— А она была...

— Не, — он мотает головой, — посчитать нетрудно. Я с ней вообще до того ни-ни, но у Эммы такое лицо сделалось от этой новости. Помню, вскочила, стала меня колотить, кричать. Сань, вот если честно, — он сощурился от сигаретного дыма, — больнее мне в жизни не было. Это не просто сердце с мясом, это... ну как душу из тела, что ли. Я даже хотел слова назад забрать. Рыдал тогда впервые, как баба. Да мы с ней на пару рыдали. Сидели на полу на кухне, курили да рыдали.

В горле ком из подступающих слез застревает от всей этой безысходности.

— Она меня любила, как никто. Никогда так не... как бы... кайфовал от чужой любви. Это, знаешь ли, дорогого стоит. Знаешь? — Он резко поворачивается и смотрит мне в глаза, а я отшатываюсь.

Потому что глаза — они молодые! Это странно и жутко, но дед, мой дед, смотрит на меня глазами двадцатилетнего Сани Пушкина по кличке Поэт. И от всего этого у него становится будто бы даже меньше морщин. Он прямо в юнца превращается.

— Чья-то любовь — тот еще наркотик. Любить безответно как-то проще. А вот знать, что по другую сторону кто-то так же подыхает… вот это да, это по-настоящему больно. Только она бы пропала со мной, да, Санек?

Деда ждет. Он пронизывает меня острым взглядом и ждет, что я его поддержу. Что скажу ему, как он был прав, что у них не было будущего. И я очень мелко киваю.

Неужели его до сих пор это гложет? Спустя столько лет? Милый-милый дед...

— Она ушла. Мы прощались, наверное, часа два. Минимум час просидели на пороге, держась за руки. Я был спокоен, что она не останется одна, мне даже казалось, что она будет с ним счастлива. С тем другим. Еще час она то хваталась за ручку двери, то опять бросалась ко мне обниматься. А когда все-таки ушла, я поехал к Наде и спонтанно сделал той предложение. Надя — дура! Ненавижу ее!

О, вот это он уже к Ба свернул, вот это я узнаю.

— На хрена она согласилась? А? Надя, бля!

Он кричит! Мамочки, дед кричит через участки, и я шикаю на него. Еще Ба тут не хватало. Ее дача на соседней улице, можно огородами пройти. Они с Бензом когда-то их вместе брали, а зная Ба, она все лето тусит на природе и может даже услышать.

Блин.

Ну так и есть! Мы с дедом пригибаем головы, когда до нас доносится высокий голос Ба, который эхом разлетается над поселком.

— Да как ты меня достал, алкаш! — воет она, потом слышится приглушенный хлопок двери и наконец тишина.

Дед смеется.

— Как ты помнишь, брак вышел у нас крайне несчастливый, — ухмыляется он, довольный, будто получил личную дозу адреналина и хорошего настроения. — Она согласилась, мы поженились. Сережка быстро родился, а развелись мы еще быстрее. Хотя, наверное, даже пожили вроде втроем немного, но… Вот, что я понял: херня это все, себя не поборешь и одно другим не заменишь. Я с Надюхой ложился спать и чудом не сбегал. Иногда просыпался на самом краю дивана. Она все видела, психовала, рыдала ночами. Это был сущий кошмар — она воет, Серега воет, я чуть что — в гараж. Или Серегу на плечи — и к мужикам. Мужем я был отвратительным, знаю, но отцом мне быть нравилось. Собственно, все.

— И ты никогда больше ее не искал? Эмму?

— Нет.

— Но почему?

— Я знал, что она счастлива по-своему. Она мне в тот вечер сказала, что у нее с этим своим будет все хорошо, обещала. И что она будет любить его, как меня, но никогда не заведет с ним детей. Это тогда казалось такой романтичной херней. Сейчас понимаю, что бред, но она в него верила, в этот бред, и надеюсь, хотя бы была не несчастна.

Дед фыркает, что-то бормоча под нос.

— Бенз общался с ней, они всегда были друзьями. В общем, он говорил, что Эмма довольна жизнью и даже как-то обронил, что благодарна мне… Ну, типа, что я ушел.

— Врет, — хором выдаем мы с дедом и улыбаемся печально друг другу.

Я сжимаю его шершавую ладошку своей всего на секунду.

— А если бы она… — начинаю я мысль, но дед перебивает.

— Если бы да кабы, да во рту росли б грибы.

— Ясно, — смеюсь я в ответ. Деда в своем репертуаре, хотя тут же продолжает за меня.

— Да конечно я жалею, Сань. Мне легкие жгло, будто ртутью дышал. Сердце думал встанет. Нельзя так. Любить нужно до конца, бороться за любовь, а не маяться хренью. И в лоб прямо спрашивать! Не ходить вокруг да около. Любовь — это редкость. Я так скажу, без нее ни хрена ничего не сложится: ни быт, ни разговоры, ни секс. Ничего! Только по любви. Даже пивас лучше пить по любви. Даже ссориться нужно по любви.

Я киваю. Прижимаю к себе ноги и упираюсь подбородком в коленки.

— А если ты любишь, а тебя нет?

— Ну для начала уточнить: точно ли нет.

— И если нет, то?

— То в следующий раз повезет. Главное только дождаться, а не заменять одно другим. Может, я бы еще встретил ту самую, если бы не спешил.

— А что ж после Ба не встретил?

— Да она меня заколебала просто. Ничего после нее уже не хотел.

— Был одиноким волком?

— Ну как сказать, — он почесывает затылок и улыбается загадочно, — в моей стае иногда...

— Я поняла, — пихаю его в бок, а после мы сидим еще минут двадцать в тишине.

Сложно все это. Я представляю себе молодого красивого деда и молодую красивую Эмму. И молодую красивую Ба, которая еще не зовет деда собакой сутулой. Сложно и печально как-то.

А еще поучительно.