Глава 16

Весь следующий день я отдыхаю душой и телом: валяюсь в гамаке, на травке, жарюсь на солнце. Я читаю взахлеб развратные фанфики про любовь и секс до гробовой доски и наслаждаюсь жизнью.

У мужиков своя программа — они ходят на реку «пугать голыми телесами народ», как сами любят выражаться. Грязная, как последняя дворняга, Офелия Вельвет Флауэр, кстати, тусит с ними. Она уже и в коровьих лепешках повалялась, и чуть было не нарвалась на стаю бродячих собак.

Феля следует за Кокосом и Бензом по пятам, а я и рада. Я вся витаю в искаженном фантазией умелых фикрайтеров мире Гарри Поттера и не собираюсь слышать ничего, кроме «Ты моя», сказанного красавчиком Драко Малфоем его личному лохматому бобру Гермионе Грейнджер.

Отвлекаюсь я только ради стейков, креветочек «Якитори», арбуза да дыньки. Довольно часто. И, если честно, к пяти вечера я даже не уверена, что могу встать с гамака — объелась до тошноты. Только меня не остановить, я все равно настырно скатываюсь на землю бочонком и иду в беседку, где Бенз с довольной рожей накрывает на стол.

Чуть позже, обнаружив вдруг, что мои белые шорты все в зеленых пятнах, а купальник больно давит на обгоревшую кожу, я переодеваюсь в старинный безразмерный сарафан, который валяется на этой даче с самого моего детства. Я до сих пор легко вхожу в него, и это круто, что с тринадцати лет мой вес несильно изменился. Не круто, что сиськи тоже не выросли. Ну да ладно, не будем о грустном.

Я кручусь по поляне, а Офелия прямо в полете ловит зубами мою пушистую юбку с оборочками.

— Ну вот, Санчес снова первоклашка, — хохочет Самба, подхватывая меня, и мы уже вальсируем под аккомпанемент собачьего лая.

— Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, а верила любви, — надрывая глотки, поют мужики.

И мне так классно! До головокружения!

— Это ясень семенами кружит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, он надышится Москвой.

Завершив ритуал, мы кланяемся друг другу и горячо благодарим за прекрасный танец.

— Давно же ты в это платьице не наряжалась, — усмехается дед, и в его глазах мелькает что-то тревожно-нежное.

После мне наконец вручают кружку пива и тарелку с тем, что Кокос называет «ну просто манифик». А затем радостно обещают, что сейчас будет готова кукуруза в фольге и я помру от удовольствия, лишь попробовав ее.

Да-да, я уже почти готова помереть от кукурузки!

Правда, как только я встаю из-за стола и или бросаю читать, становится сложнее не думать. Образы Драмионы (пейринг Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер из фэндома «Гарри Поттер») тут же исчезают из головы, и на их место приходит чертов Дантес.

Как ни стараюсь заглушить боль едой и развратными историями, в груди у меня все равно цветет жгучая тоска.

Не хочу. Я прямо отчаянно не хочу, чтобы все заканчивалось!

Хочу, чтобы я всегда жила в хоромах Робертовны, а сверху всегда был сосед. Чтобы Офелия по утрам крутила задом передо мной (и когда я успела ее полюбить?), а единственной проблемой было нарядиться — скромно и сексуальненько.

Я сдаюсь.

Я должна признать это.

Я скучаю, черт возьми!

Мне до безумия нравится то, как мы с Дантесом смотримся вместе, как я чувствую себя рядом с ним. Да я откровенно обожаю, как он улыбается этими своими губами, как вечно пристает ко мне с пошлостями. Даже то, как он тупо шутит! Вот нравится, и все тут.

Я хочу, очень хочу к нему. И чтобы он говорил: «Ты моя, ар-р!», а я такая: «Нет!». Ну а про себя, конечно, улыбалась бы и думала: «Естественно, блин, твоя».

Допивая очередное дегустационное пиво от Кокоса, я уже вполне уверена, что прямо-таки влюблена. Глубоко и без остатка, как написали бы в фанфиках. Еще пару-тройку образцов, и я поеду делать Дантесу предложение руки и сердца.

— А можно я пропущу? — бормочу, подхватив телефон, и иду обратно к покачивающемуся на ветру гамаку.

— У-у, Саньку больше не наливать! — хохочут мужики.

Да и пусть ржут.

Я снова пытаюсь читать, но не могу сосредоточиться на строчках. Все буквы в кучу, и мне приходится по десять раз повторять один и тот же абзац. Так что я быстро бросаю это дело и просто гляжу на звезды. И мне так хорошо. Дан-тес...

Я смакую его имя, как самый вкусный дачный деликатес.

Дантес.

Александр Николаевич.

Шурик — нет, только не Шурик.

— Дантес, — шепчу я, и губы сами складываются в улыбку.

Какое у него красивое имя. И как жаль, что сам он — последняя сволочь.

Как же мне хочется, до боли хочется, чтобы он любил меня, как ту блондинку! Чтобы говорил со мной тем самым нежным тоном. Чтобы кастрюли дарил на восьмое марта, а я могла сказать, что знаю его как никто другой.

— Дан-тес...

— Что? — звучит неожиданно над головой.

Я точно схожу с ума, потому что звезды быстро исчезают, оттенки смешиваются, и на небе вырисовывается лицо Дантеса.

Вырисовывается?

На небе?

— А-а!

Я визжу и начинаю крутиться, чтобы слезть с гамака, но в итоге падаю на землю и тупо пячусь назад.

— О-о, ну я не сомневался, Пушкина, что ты выкинешь что-то такое, — хохочет тот, кто только что был эфемерным рисунком над моей головой. Какого черта у него есть голос?

Я верчусь на месте, пока в поле зрения снова не попадает то самое лицо.

Дантес! Живой! Стоит передо мной со счастливой и развеселой улыбкой на губах.

— Дан-тес, — повторяю я, как попугай, глядя ему в глаза, которые после невыносимой разлуки кажутся мне еще более нереальными и голубыми.

— О, Поэт, смотри-ка! Смерть твоя пришла, — слышу я насмешливый голос Кокоса, обращенный к деду, и уже скоро присоединяюсь к дружному хохоту.

Дантес тут. Нереально!

Он сидит рядом с дедом, и они тихо-мирно о чем-то беседуют. Носорог у меня в ногах — положил голову мне на колени и пускает слюни, а я чешу его за ухом. Все, включая Дантеса, обсуждают музыку, кино и сорта пива. Кокос носит один за другим стаканы на дегустацию, но Саша говорит, что он за рулем, просто нюхает и просит налить с собой. И Кокос с довольной улыбкой уже собирает бутылки в пакет.

Не-ре-а-ли-ти.

Я ничего не понимаю, но мне так хорошо от происходящего! Ни о чем не хочу думать — просто улыбаюсь, чешу голову носорога и жую рукколу.

— Как ты узнал, где мы? — спрашивает дед.

Без претензии, он говорит лениво, будто нехотя. Со стороны может показаться, что его вовсе не интересует эта информация, а я скажу, что это ложь. Дед явно на измене и заряжен подозревать.

— Адресники для собак с маячком (это небольшой аксессуар с информацией о хозяевах животного, который крепится на ошейник). Я поменял ее и мой местами. Отсканировал адресник Офелии, и Саше пришло уведомление о том, что та потерялась. Саша предсказуемо, — я закатываю глаза на его смешок, — решила проверить, все ли работает, и отсканировала адресник Шурика. Гениальное просто.

Вместо точки в хитрожопом плане Дантес пожимает плечами.

— Но как ты узнал, что Саша отсканирует адресник? — Дед щурится еще сильнее, а я офигеваю от того, что попалась в «ловушку на дурака».

— Никак. Просто ткнул пальцем в небо и попал. Я вообще не знал, что имею свойство скучать, — отвечает Дантес без смущения и хохочет.

А я таю.

Он сказал, что скучал! Сказал вслух. Моему деду. При мне! Подавившись от счастья рукколой, я хватаю стакан с водой. Пью залпом и снова давлюсь, а вода идет носом.

Где-то в гробу, наверное, крутится моя внутренняя леди, скончавшаяся в муках и агонии. Потому что сейчас я сижу в собственных соплях, слюнях носорога, клетчатом платье Дороти с оборочками и совершенно неприлично кашляю в ладонь.

— Классика, — бормочут хором дед и Дантес.

— Ну вот и нашли общий язык поэты, — смеется Кокос, потрепав носорога по голове, и протягивает мне рулон салфеток. — Дуэли не будет? А то я мушкеты клюквой заряжу. Или, может, хоть из воздушки постреляете?

Дед смотрит на Кокоса, потом на Дантеса и хладнокровно ухмыляется. Боже, у меня мурашки. Мой дед просто лучший!

— Да я попробую на словах, — холодно произносит дед. — Скучал, значит. Это интересно. Чем же ты по жизни занимаешься, Дантес? — Дед достает пачку и предлагает Саше сигарету, а тот берет одну и, даже не глянув на марку, прикуривает.

Я знаю, что дед любитель «Мальборо» покрепче. Когда-то, лет в четырнадцать, я стащила у него парочку, чтобы научиться и во всем походить на любимого родственника. Да, и чуть было не рухнула в обморок от одной затяжки. Дед мне тогда, конечно, всыпал по полной, я даже сейчас ощущаю фантомный стыд.

— Примусы починяю, — вдруг серьезно отвечает Дантес, но широко улыбается. Зря он так играет с дедом, очень зря. — И трамваи вожу. И мопедами раритетными торгую.

— Мопедами?

— Да, старые «Хонды». Чиню и продаю. И «Веспы» — это для любителей итальянского шика.

— Ну вы, Сань, прям нашли друг друга, — медленно тянет дед, обращаясь ко мне. — Знаешь, у Саши ведь был мопед «Хонда» девяносто второго года. Тот еще кусок...

— Дед!

— Так вот она его сама чинила, прикинь? Своими руками.

— Да ладно? — улыбается Дантес. — Значит, нам будет о чем поговорить.

А то мы будем разговаривать.

— В общем, увлечений, я как посмотрю, у тебя много, — констатирует дед.

— Да, не люблю зацикливаться на чем-то одном.

Я заметила.

— А как же дело всей жизни? — улыбается Кокос, для которого это пиво. По профессии-то он вполне себе серьезный преподаватель в институте архитектуры.

— Да, и такое тоже есть. Своего рода болезнь души, — с тоскливой улыбкой отвечает Дантес, но на меня не смотрит.

Конечно он говорит не обо мне — что есть, то есть, блин. И от этого снова становится так грустно.

— Светлое или темное, — Кокос возвращается к пиву, и это уже его своеобразный тест, результаты которого понятны лишь ему одному.

— Светлое люблю.

Ну, естественно, бляха-муха. Светлое пиво, блондинки! Я на взводе? Да, чудом пена изо рта не идет!

— Ну что, Саш, поехали? — Дантес очень внезапно переводит взгляд на меня и хлопает по коленям ладонями.

— А? Что?

— Домой поехали?

— Уже? — Бенз улыбается, толкает Дантеса в плечо, а тот за малым не валится с табуретки. — А может, в баньку? Раз дуэль не задалась.

Дед молчит, смотрит на Сашу с каким-то тоскливым подозрением. Это когда не веришь человеку, но поделать все равно ничего не можешь. Он даже не закидывает его вопросами, что очень странно. Деду будто и так все понятно.

Может, расскажет мне?

— Я бы с радостью, но давайте как договаривались! В пятницу, через недельку, хорошо?

И когда они успели о чем-то договориться?

А, пофиг!

Даже на блондинку резко пофиг, ведь Дантес снова приедет на дачу!

Я, кажется, настолько не в себе, что на душе от этой новости только теплеет. Дантес и Дед — два самых дорогих и любимых человека — сидят рядом, напротив меня. Что может быть лучше?

Саша встает с места и куда-то идет с умным видом, начинает что-то собирать. Мужики с ним, помогают. Все хохочут, собаки бесятся, а я ем рукколу и смотрю на деда — все еще в полной прострации.

— Эй, ты как? — спрашивает он.

— Обалденно довольна, — шепчу я ему.

— Ты же его любишь? — он произносит это одними губами, как суфлер, который подсказывает забывшему актеру текст.

— С чего ты взял? — Я не притворяюсь, я просто уточняю.

— Мне так показалось, — тихо говорит дед, нахмурив брови.

Он спокоен и сдержан. Не так перевозбужден приездом Дантеса, как его друзья.

— Тебе он не нравится? — осторожно интересуюсь я.

Мнение деда мне очень важно, хоть и вряд ли на что-то повлияет.

— Очень нравится, — кивает дед.

— Тогда что не так? Ты ведь его даже пугать не стал.

— Не хочу влиять на твой выбор. Ты уже большая девочка, сама все для себя поймешь. Если я нужен — приду.

— Спасибо, — я искренне улыбаюсь ему в ответ, а затем смеюсь. Как сумасшедшая.

Боковым зрением я вижу Сашу, который застыл с каким-то пакетом в руках, и наблюдает за мной. Радуюсь, как дурочка.

— Так вы вместе?

— Нет, — отвечаю я деду, а смотрю на Дантеса.

— Почему?

— Он… он, походу, другую любит, дед.

— Ты не похожа на его личную Надю.

— Почему? — искренне удивляюсь я. Думала, для деда это очевидно.

— Я к ней в субботу по пробкам не ездил.

Он цепляет губами сигарету из пачки, зачесывает пальцами назад волосы и откидывается на скамейку.

— Идем? — Я вздрагиваю, потому что это Дантес тихо подкрался к нам. Ловит мою руку и тянет наверх. — Машину уже завел.

— А собраться? — недоумеваю.

— Я все собрал.

И я готова второй раз за день сделать ему предложение. Боже! Он собрал мои вещи, и мне не придется ходить пьяной и вспоминать, что и где валяется.

— Правда?

— Правда.

— И зарядку от телефона?

— И зарядку.

— И Офелию с Шуриком?

— И Офелию с Шуриком.

Почему он такой хороший, а любит, блин, эту блондинку? Ну я просто не-по-ни-ма-ю!

Почему это все не мое?

Мой восторг испаряется, стоит нам выехать на трассу. Я медленно трезвею, становлюсь злой, ревнивой и до глубины души обиженной. Я уже ненавижу Дантеса за то, что он меня не любит. Хочу поколотить его и облить чернилами, выстрелить в лоб из рогатки и повыдергивать все волосы. Я хочу пнуть его и вопить что-то вроде «почему ты меня не лю-юби-и-и-ишь?». И конечно потом добавить, что я тоже его не люблю — все, точка.

— Ты в норме? — спрашивает Дантес, поглядывая в мою сторону. — Если хочешь, там Кокос в дорогу пакет собрал.

— Не хочу! — рычу я на него и отворачиваюсь.

Я молчу, он молчит. И каждый перекресток приближает нас к моменту, когда мы разойдемся по квартирам и я опять буду страдать. Меня бесит, что эти полтора часа в дороге — все, что у меня есть. Бесит, и я хочу плакать, хочу биться головой о стекло и заламывать от отчаяния руки, как ребенок.

— Эй, что случилось?

— Что случилось? — повторяю я уже на полтона выше, чем следовало бы. — Ну, может, ты хочешь меня напоить и воспользоваться ситуацией, чтобы потом я опять чувствовала себя... использованной?

Что я несу?

На самом деле, я просто не знаю уже, как зацепить Дантеса, как вывести его на эмоции, и получается вот такая ерунда и околесица. Я ведь всего лишь хочу услышать правду! Пытаюсь хотя бы в мыслях дальше построить наш диалог, но, видимо, шахматист из меня хреновый — ход улетает в молоко (впустую, в никуда).

— Я тобой не пользуюсь. В этом смысле. Мы же обсуждали условия.

— Конечно! Не пользуйся! Я даже на это не гожусь? Иришек хотя бы до кровати доводил, а я нужнакк, только чтобы в лифте и подъезде зажиматься? — Меня ослепляет этим.

Хорошо начала, — я подбадриваю саму себя, — отличный, весомый аргумент. Не прикопаешься.

— Правда? — Он хохочет, как мудак. — Ты так считаешь?

— Да. Я так считаю!

— Ну хорошо, как скажешь. Я давно понял, что Пушкина и логика — понятия несовместимые.

Дантес хохочет, сволочь! Но почему? За что мне это, блин?

— Ты… ты черствый!

— Ладно. — Улыбается и бесит.

— Мерзкий!

— Окей.

— Бабник!

— Как почетно.

— Который не умеет любить!

— А вот это ты зря. — Улыбка на его лице остается, но уже другая, натянутая какая-то.

Конечно зря, у него же есть блондинка!

— Хочешь сказать, что ты когда-то любил?

— Я и сейчас люблю. — Он преспокойно пожимает плечами.

— Любишь? А что ты тогда со мной делаешь? — я уже перехожу на крик. — Зачем ты меня мучаешь? Или, по-твоему, я шутки шучу? Ты не знаешь, что от секса и поцелуев чувства появляются?

— Что ты... — он явно приходит в недоумение от моих заявлений, но потом опять улыбается.

Заколебал!

Дантес выводит меня из себя. Он не отвечает мне, а просто со всем соглашается, и у меня крышу сносит от этого его поведения.

Ненавижу! Бесит!

— Зачем я тебе? Зачем пристаешь, если кого-то там любишь? — кричу я, уже развернувшись к нему лицом.

Я машу руками, стучу его по плечам, чтобы, блин, ответил. Чтобы оправдывался, ну хотя бы в ответ оскорблял — называл тупой и посмеялся. Или я достойна одного равнодушия?

— Ты же видишь, что я малолетка! Я тупая, да! И чего добиваешься? Нам ведь еще жить в одном доме! Я не Иришка, я не уеду в семь утра на лифте! Дантес! Ответь! ОТВЕТЬ МНЕ, МАТЬ ТВОЮ!

Я бью его по плечу, шее, рукам, и он наконец сворачивает с дороги и резко тормозит. Сидит молча, глядя в одну точку — куда-то на руль, глубоко дышит, будто не я только сейчас орала, а он.

— Зачем? — шепчу я сипло, еле слышно. — Даже дед за Надей не приезжал по пробкам… — это я уже скорее себе говорю, чем ему. — Почему ты меня не оставишь? Мне же совсем не смешно.

Я умоляю? Потому что звучит именно так. Голос дрожит, и мне чертовски больно.

— И мне не смешно, — бросает Дантес и выходит из машины.

Сердце мое колотится с такой силой, что, кажется, крошит ребра. Грудь разрывает от боли. А Дантес на улице запрокидывает голову, смотрит наверх и молчит.

Что происходит вообще?

Я собираю последние крохи сил и выхожу за ним следом — мне нужно «да» или «нет». Собаки наблюдают за нами с заднего сиденья и даже не шалят, видимо, чувствуют, что все очень серьезно.

— Дантес! — я зову его тише, спокойнее.

Мне просто бесконечно тоскливо, но жгучая ненависть куда-то делась вместе с насмешками.

— Что? — его голос звучит до ужаса устало.

— Ты ответишь мне?

Он медленно поворачивает голову, долго смотрит в глаза, а потом… бам! Дантес резко дергается в мою сторону, я даже вздрагиваю. Он приближается едва ли не за секунду, сгребает меня в такие тесные объятия, что кости трещат, и целует до того крепко — кажется, я чувствую привкус крови на языке.

Божемой.

Дантес терзает мои губы так сильно и яростно, что я не уверена, успею ли сделать вдох, прежде чем потеряю сознание от недостатка кислорода.

Господи, как я скучала по нему! Я хочу зацеловать его до смерти, хочу его искусать. Я не хочу все это терять. Вот вообще никогда. Если он не будет моим, меня это не устроит.

Хочу. Его. Себе. Сейчас!

— Хочу... — я бормочу это вслух? Опять.

— Тебя...

Саша остановись! Ну какого черта?

А Дантес кусает мою губу, будто поощряя продолжать.

— Хочешь? — бормочет он уже где-то в районе моей шеи.

— Ага, себе, — я выдыхаю это в его губы и тотчас ныряю ниже. Кусаю ключицу и схожу с ума от его запаха, от его тепла, от бешеного стука сердца.

Дантес смеется — так громко в ночной тиши. Он собирает мои волосы в кулак и тянет вниз, чтобы снова добраться до губ.

— Хочешь меня себе? — ухмыляется он.

Ну и почему это выглядит, будто ему от одной мысли смешно? Я ощущаю подступающие слезы, но не даю им хода.

— Плевать, кого ты там любишь! — с уверенностью заявляю я, подпрыгиваю, а он сразу ловит.

Дантес поддерживает, помогает мне, пока обхватываю его ногами.

— Плевать? — посмеивается он.

— Плевать! — рычу я, почувствовав его возбужденный член.

Плевать. Точно. Я хочу продолжения сейчас. Прямо здесь, на обочине!

Его пальцы сжимают мою задницу, легко забираются под юбку дурацкого летнего сарафана, и я оказываюсь на капоте машины.

Зачем ты делаешь это, если… — вопрос не оставляет меня, но я уже не в силах его повторять. Я чувствую острый укол в сердце и прекрасно понимаю, что это. Нет, не инфаркт, не страх, не межреберная невралгия. Это вместе с наглыми пальцами Дантеса в меня проникает чертова влюбленность.

— А-а! — рвутся из моей груди стоны.

Я выгибаюсь навстречу Дантесу, а затем падаю спиной на капот, но он удерживает меня. Смотрит сверху вниз ошалелыми глазами и тяжело выдыхает.

Он тянется ближе, целует будто жить без всего этого не может, и мне так хочется в это поверить. Я открываю глаза и понимаю, что надо мной качается небо. Оно подмигивает звездами и говорит, что я все делаю правильно.

Ну раз даже небо говорит…

Хотя сейчас меня от Дантеса не оторвет ни звездопад, ни даже гаишники. Даже сама блондинка не помешала бы, появись она тут сию минуту.

Влажную кожу между ног обжигает прохладным ночным воздухом. Это усиливает ощущения, заставляет сильнее выгибаться и тянуться к Дантесу, который с полуулыбкой замирает и смотрит на меня, распластанную по капоту. Он медленно проводит пальцами по моей шее и животу. Черт, мучительно медленно. До боли, блин, в груди. Опять!

Я так долго не продержусь...

Его пальцы снова подбираются ко мне, касаются клитора и останавливаются. Дантес будто бы издевается, и только потом до меня вдруг доходит, что он отлично усвоил урок «смотреть, но не трогать».

Обожаю его!

Обожаю Дантеса.

Он должен быть моим и только моим, иначе я умру от кровопотери при извлечении из грудной клетки сердца.

— Дантес, — выдыхаю я, когда он ласкает между ног. — Трахни меня, будь любезен.

— Всенепременно, Пушкина.

Я не знаю, когда он все успевает, но его штаны уже расстегнуты. Всего одна секунда, и он замирает, прижавшись ко мне. Не входит, почему-то тянет момент, и это завораживает. Ну до чего жестокий человек!

Я глотаю воздух открытым ртом и жду, жду, жду...

Да! Именно этого! Когда, глядя мне в глаза своими небесными, он входит на всю длину. Всего одно движение, а мне кажется, что я уже раскалена до предела. Дантес полностью заполняет меня, и я будто бы растворяюсь, срастаюсь с ним. И на хрен ничего больше не нужно — он во мне. Горячий, идеальный, совершенно правильный.

Сейчас Дантес не торопится, не тянет одеяло на себя, и это подкупает. Как можно так эротично трахаться на капоте машины? Ночью, на трассе, блин? Он медленно выходит, почти полностью, а я сразу чувствую себя пустой и начинаю замерзать, но не успеваю — Дантес возвращается, и всякий раз это чистый восторг.

Обожаю его!

— Обожаю...

— И я.

Его хриплое «и я» — отдельный вид оргазма. Меня выкручивает, выворачивает наизнанку, внутри каждый долбаный орган пронзает раскаленная добела иголка.

Никто и на за что его от меня не оторвет! Это будет просто физически больно.

Дантес сжимает мои бедра, тянет их вверх, заставляя поднять колени. Боги, и это еще лучше. Всхлипы вперемешку со стонами теперь звучат с обеих сторон — потрясающая мелодия. Можно записать к клятве на диктофон?

Шум. Свет фар. Я чуть вздрагиваю.

Мимо проносится машина, и Дантес закрывает меня спиной. Он наклоняется ближе и яростно целует, защищая от чужих глаз. Он отвлекает, чтобы я не теряла концентрацию.

О, милый, я ее точно не отпущу.

— Изволь продолжить, — я мычу ему в губы и получаю довольный рокочущий смех.

Он изволит. Поднимает одну мою ногу и закидывает к себе на плечо. Видимо, растяжка у меня все же есть, и на танцах соврали.

Его чертовы пальцы творят магию то сжимая мою задницу, то нежно касаясь клитора, и мне хочется визжать от восторга. Дантес резко бьется своими бедрами о мои так, будто до этого входил не до конца. У меня аж звезды летят из глаз, а он с довольной улыбкой замедляется (сука), скидывает с плеча мою ногу и расстегивает застежку на босоножке.

Он во мне и, глядя прямо в глаза, снимает с меня чертовы босоножки! Нет, вы представляете?

Потом Дантес целует мою щиколотку и проделывает все тоже самое со второй ногой, не забыв облизнуться.

— Готова?

— Твою мать, Дантес!

— Не выр-ражайся, — рычит и резко со старта набирает обороты.

Охренеть! Я натурально кричу. От всех этих перепадов скорости у меня голова идет кругом. Внутри все разом сводит. Я ловлю предоргазменную волну, и это сущий кошмар. Мне кажется, я не справлюсь, не выдержу такого острого момента наслаждения.

— Не... могу... больше...

— Ну так кончай, — шипит Дантес мне на ухо и делает какоктр волшебное движение пальцами.

Мать его, да! Да он просто волшебник!

Притянув меня сильнее к себе, он сжимает мою задницу, рычит мне в плечо, потом кусает, целует, щелкает по соску.

Я кончаю.

И это пиздец.

Я разлетаюсь на такие мелкие куски, что это даже больно. Боль сегодня прямо-таки чувство дня.

И, наверное, если бы Дантес молчал, было не так охренительно, но он глухо и отчаянно стонет мне в волосы — от этих звуков я готова кончить еще раз.

Мы оба влажные, поцелуи лениво-рваные и до смерти нежные. Мои губы подрагивают, пока я ловлю дыхание Дантеса вместо воздуха. Он пульсирует во мне и прижимает ближе к себя, а у меня от напряжения уже сводит ноги.

Мы смотрим друг другу в глаза, продлевая этот оргазм. Волны продолжают накатывать, и я всякий раз глухо всхлипываю, непроизвольно подмахивая бедрами — уже инстинктивно, на каких-то рефлексах.

Мы потрахались. Мы кончили. Это снова не кровать, а черти что.

Но это было идеально, и я хочу так всегда!

— Хочу домой, — устало шепчу ему в шею, и он кивает.

Дантес подхватывает меня на руки и несет на заднее сиденье машины, где я обнимаю носорога с Офелией и крепко засыпаю.