Глава 5

Глава 5

Ничего не было! — проснувшись с этой мыслью, я радостно иду искать собаку.

За месяц, что я прожила в доме Эммы Робертовны, это вошло в привычку: прогулка с Офелией, пробежка, тренировка, утренний душ, завтрак, собачьи дела, обед, моя личная жизнь, ужин, еще прогулка, ванна с ароматными бомбочками, фанфики, спать. Все это стало для меня настолько обыденным распорядком, что превратило дни в сплошную рутину. И теперь я точно знаю, куда завернет пушистая задница Офелии, чтобы пописать, и где я сама остановлюсь, чтобы переключить трек.

Вмешательство в нашу жизнь Дантеса перевернуло все с ног на голову, и это очередной повод его ненавидеть.

Впервые с опаской выйдя из квартиры, я не встречаю в лифте ни одной Ирины. Сосед что, взял выходной? Да, вечером было тихо, но я и подумать не могла, что Мудачество совсем лишит себя «сладенького» на ночь.

Мы с Офелией едем вниз в гордом одиночестве, и, к собственному смеху, я вижу на ее морде недоумение.

— Я тоже ничего не понимаю, подруга.

Притащившись к площадке в «быстром режиме», мы не метим кусты и не гоняем голубей. Это сокращенная версия для тех дней, в которые я совсем без настроения. Пробежка проходит кое-как с постоянными остановками, тренажеры и вовсе остаются без внимания.

По дороге домой мы заруливаем на парковку, чтобы свежим взглядом оценить, насколько все плохо. Фара Дантеса и правда вдребезги — только лампочка тоскливо торчит наружу, еще и краска сбита с капота. Зад «Ауди» выглядит куда приличнее, но почему-то, по словам соседа, ремонт обойдется дороже. Ну ему виднее, наверное.

В понимании моего деда то, что оставалось на ходу, никогда не нуждалось в ремонте. Бедный его «Субарик» видал такие «поцелуи», после которых даже цвет его определялся с трудом. Вся машина — одна большая царапина.

Я когда сдала на права, дед, несмотря на мой страх, заставил меня ездить каждый день за рулем и парковаться в самых жутких местах. Тогда, если я задевала мусорный бак или столб, он просто пожимал плечами и говорил, что вот так — не стóит.

Со временем габариты «Субарика» стали для меня родными, страховка чиста, аварийных случаев — целый ноль. За последний год ни один мусорный бак не пострадал. Я вообще перестала бояться дедову машину, могла на ней влезть без мыла в любую труднодоступную щель — без всяких там парктроников и с зеркалами, всегда покрытыми слоем пыли! А тут, блин... суперсовременная система безопасности, девственная краска, заботливо отполированные бока и привет!

Только теперь я чувствую весь ужас езды на том, что стоит как наши с дедом четыре почки вместе взятые. Жуть!

Глядя на небольшую вмятину, я мечтаю о волшебной палочке. Да фиг с ней с палочкой! Там прямо-таки хочется пальчиком корпус чуть выгнуть обратно и подмазать слегка, чтобы все как раньше, но увы. Нет у меня такого пальчика, чтобы что-то куда-то выгибать. Умом я понимаю: то, что для меня выглядит как ерундовая вмятина, в мире автомобилей — битая тачка, и это скажет любой эксперт.

Может, деду позвонить? Нет, отметаю эту мысль. Я не готова. Дед не из тех заботушек, что приедет помогать. Он сначала ситуацию со всех сторон оборжет, друзьям в гараже расскажет, и только тогда толпа старых бородатых байкеров примчит на разборки, чтобы защитить честь внучки Поэта. Илюха, Кокос, Бенз и Самба — дедовы кореша — прилагаются к нему, как мушкетеры к Д’Артаньяну, а мне сейчас это совсем не нужно.

Тоскливо оглядев бампер, я наклоняюсь, чтобы потрогать вмятину, и замираю. Атмосфера вокруг стремительно меняется, накаляется, я бы сказала. Увы, я кожей чувствую приближение соседа, и это очень нехорошо. Очень. Никогда и ни на кого я не была так настроена, чтобы, словно ищейка, принюхаться и с его появлением сразу же развернуться на сто восемьдесят градусов.

Он стоит за моей спиной, держит на поводке своего носорога. Соседские плечи прикрывает кожанка, под ней — белая майка, и конечно же он одет в джинсы самого потрепанного вида. Интересно, тут цена пропорциональна количеству дыр? Или такое уже не в моде и это ретро из дедовых сундуков?

— Здравствуй, Дантес.

— Привет, Пушкина, — он лыбится, — поехали, че стоишь?

Я его не понимаю. Дергаю подбородком, хмурюсь, смотрю на Офелию, будто она подскажет, что делать дальше, но собака только поскуливает при виде своего кавалера.

— К-куда?

— В мастерскую. Езжай за мной, а обратно вместе доберемся.

— Эт… сейчас?

Я настолько не готова, насколько это вообще возможно: не была в душе, не сменила одежду, не завтракала, в конце концов.

— Что-то ты не такая разговорчивая, как вчера, — улыбается хищник-мудак.

— Мне нужно собраться.

— Тебе не понадобятся вещи.

— Я не одета.

— Как по мне, ты даже слишком одета.

— Мне нужно в душ.

Он притворно принюхивается и вздыхает.

— Мне кажется, что ничем не воняет, но тебе, конечно, виднее.

— Я голодна.

— Я накормлю.

А это разве не моя обязанность? Кормить мачо? И как вообще случилось, что мы стоим нос к носу? Как я могла упустить момент, когда мы с Дантесом оказались настолько близко, что его дыхание теперь касается моего лба? А наши собаки…

— Наши собаки…

Я делаю шаг назад и глотаю ртом воздух, ищу взглядом Офелию, которая, виляя задом, уже подстраивается под Шурика.

— Офелия, мать твою, отойди от этого террориста! А ты держи свой инструмент при себе! — строго говорю носорогу и оборачиваюсь к Дантесу. — Следи. За своей. Псиной! Сомневаюсь, что Эмма Робертовна желает воспитывать метисов. И я никуда не поеду, у меня много дел!

Мысль о том, что я могу оказаться в машине с Дантесом и двумя собаками, приводит меня в ужас. Я не готова весь день предотвращать собачий секс!

— А я не могу в другое время. Харе ломаться, Пушкина. Так и быть, собаку можешь вернуть домой. Жду тебя через пять минут на этом же месте.

Закатив глаза, я откидываю волосы за спину. Дантес демонстративно отвешивает поклон, а я показываю ему язык. Хватаю Офелию и убегаю, уверенная, что никуда не вернусь. Запрусь в квартире и подожду, пока гормоны успокоятся, меня ведь явно терзает что-то нездоровое. Может, сходить к эндокринологу и спросить, не шалит ли там что-то левое в организме, раз я стала падкой на мудаков? Ну явно же от такой заразы есть пилюли.

Так и вижу строчку в диагнозе: дефицит мудаков, требуется прививка.

Я никуда не пойду! Что? Сейчас только тридцать первое июня, новый месяц начинается лишь завтра — вот завтра и поговорим. Мы вообще не задокументировали, с какого дня стартуют мои отработки.

Однако, поднявшись к себе и накормив Офелию, я понимаю, что на деле у меня даже мысли не возникает остаться дома. Я умудряюсь собраться на автопилоте, пока мальтипу поглощает завтрак. Три минуты, и я уже стою на пороге квартиры расчесанная, умытая, в джинсах и дедовой кайфовой футболке с «AC/DC». Когда страшно, всегда тянусь именно к этой растянутой тряпке, больно уж она мне дорога.

— Что ты творишь, — утыкаюсь я лбом в прохладную поверхность двери и считаю до десяти.

Дышу глубоко и ровно, будто впрок.

Пушкина, ты встряла. Ты должна расслабиться и взять себя в руки.

— Офелия, ты за старшую, — говорю ей и выхожу из квартиры, прихватив рюкзак. Уже на ходу заталкиваю в него джинсовку и распихиваю по карманам мелочи.

Ладно, соберись! Ничего страшного, это для дела! Для дела, блин!

Нам нужно чинить тачки. Нужно чинить тачки.

Нужно.

Чинить.

Тачки.

Двери лифта открываются, я делаю шаг вперед. Двери закрываются, и только потом я замечаю, что в кабине не одна. Он стоит, засунув руки в карманы джинсов, и очень внимательно смотрит на меня враз потемневшим взглядом.

— Ты...

— Шурика отводил домой. — Его голос болезненно-напряженный, глаза шарят по моему телу, будто бы я случайно вышла голая.

— Ну я готова.

— Я вижу.

Не совсем понимаю, что он там видит, если смотрит так, и ловлю свое отражение в зеркале лифта. Щеки сразу заливает румянцем настолько, что я впервые вижу, как это происходит. Я, словно мультяшка, из белокожей становлюсь томатно-красной.

Вот, оказывается, на что пялится придурок!

Я никогда, ни при каких обстоятельствах, ни разу в жизни не носила лифчики, кроме спортивных. Размер позволяет мне натягивать что угодно на голое тело или на майку, в конце-то концов. Когда мы виделись с Дантесом в прошлый раз, я была в алкоголичке поверх топа, сейчас же по привычке натянула хлопковую тонкую футболку на голое тело. Повторюсь! Для меня это нор-маль-но. На самом деле, это совершенно асексуально, если у тебя «единичка». Это, блин, обычно! Больше всего на свете ненавижу «пустые» чашечки. Выглядит, будто школьница решила понтануться перед подружками и в мамином лифчике на дискотеку пришла! Потому отражение не кажется мне вызывающим, но у Дантеса явно другое мнение. Я вижу, куда именно он уставился.

Соски.

Да, обычно я не придаю им значения. Это такая же часть моего тела, как пальцы или волосы. Как правило, они не торчат, я не ношу ничего обтягивающего, но в квартире была гребаная жара, и тело покрылось испариной, а в подъезде и лифте чертов мороз — я всего лишь отреагировала на перепад температур. Ничего особенного, но тонкая ткань топорщится в очень определенных местах, а Дантес в это время облизывает пересохшие губы.

Извращенец.

Я никогда не сексуализировала свой внешний вид в удобных футболках. В юбках, топах, платьях — да, но не в этом. Ну как может возбуждать что-то с принтом «AC/DC», даже если надето на голое тело? А вот сосед, видимо, все отлично сексуализирует.

Меня пробирают мурашки, потому что чертовы сны сбываются: лифт, Этот Парень и я.

В воздухе пахнет им, и это в сто раз круче, чем я представляла — кофе, еле уловимый шлейф сигарет, кожанка. Не могу понять, что именно во всем этом мне нравится. Я не такая уж кофеманка, я терпеть не могу сигареты и не фанатею от кожаных курток, потому что для меня это очень привычный и домашний запах (вспомните моего рок-деда). Что со мной не так? И почему все это кажется таким волнующим? Наверное, я слишком много фантазирую. Слишком, мать его, много!

Дантес стоит напротив, запрокинув голову, и очень внимательно меня изучает, пока…

Стук-стук-стук, — лифт отщелкивает этаж за этажом.

Я не поднимаю глаз, так и стою, опустив взгляд в пол. Жду, когда мы доедем до первого этажа, и я уже наконец глотну свежего воздуха.

Стук-стук. Стоп.

Я чертовски быстро дергаюсь на выход, но двери почему-то не открываются. Я смотрю на табло — пятый этаж. В смысле? Мы застряли? Нет, нет, нет.

Нет!

Меня начинает трясти, потому что Дантес медленно убирает руку с панели, где только что нажал кнопку остановки лифта. Он склоняет голову набок, изучая меня. Протягивает ко мне руку, а я не уворачиваюсь, будто он пес, которого нельзя провоцировать резкими движениями. Кончики пальцев Дантеса касаются моей красной щеки.

— Ауч, — шепчет он, наполняя кабину лифта нервным напряжением, которое теперь беснуется в моих легких, мешая дышать. — Так и думал, что они раскалены.

Он шепчет. Почему он шепчет? Почему нельзя говорить нормально?

Я чувствую, как тело покалывает то тут, то там. В горле сохнет, губы как-то сами собой раскрываются, будто кто-то шарахнул меня «Империусом» и заставляет ждать поцелуя.

Пальцы Дантеса. На моей. Щеке.

Я не могу поверить.

Они уже гладят мои скулы и шею. Дантес наклоняет голову вперед и сдвигает брови, будто размышляя о чем-то напряженно. Он ведет подбородком вправо-влево, дергает уголком губ. Почему он делает что-то настолько простое, а у меня внизу живота все скручивается так, что хочется сжать бедра? Или сбежать. К себе.

В джакузи.

Не могу. Не могу. Не могу!

Дантес снова склоняет голову набок и делает ко мне ленивый расслабленный шаг. Когда он успел запустить вторую руку в мои волосы? Почему массирует кожу, почему от этого в животе пульсирует огненный шарик? Почему я хочу закрыть глаза и тереться щекой о его раскрытую ладонь?

Он выглядит так, будто решает сложную задачу. Или сопротивляется. Или думает, как бы поизощреннее на меня напасть.

Это нормально, что я чувствую на губах его дыхание? Пожалуйста, пусть оно будет со вкусом сигарет или перегара, пусть это будет отвратительно. Пусть он уже сделает это, и мне настолько не понравится, что меня стошнит и все пройдет.

Хрен мне.

Потому что вместо ужаса и отвращения я ощущаю совсем другое. В эту самую минуту, поджав пальцы на ногах, я напрягаю бедра, и... боже, цепляюсь за его предплечья? С каких пор? Когда это произошло? Да что за провалы в памяти, мать вашу?

— Если будешь хорошо себя вести, я тебя поцелую, — звучит до невозможного хрипло.

Он что, сам дьявол? Почему говорит так по-дьявольски? Почему эта мерзкая фраза ничего не испортила? Почему я готова, как Офелия перед бобром, помахать хвостиком и спросить, что должна сделать хорошая девочка, чтобы ее хозяин остался доволен?

Мое дыхание срывается окончательно, грозя мне обмороком от недостатка кислорода. Я вздрагиваю, ощутив натяжение в волосах. Я чувствую, как мою голову бесцеремонно наклоняют, чувствую прохладу пальцев на раскаленной коже. Я прекрасно визуализирую, что может случится дальше, уже могу это ощутить.

О, да!

Рука, которая гладила мои щеки, скулы, губы спускается на шею и чуть сжимает. Ложится на плечо. На талию. Слишком высоко — я чувствую жар ладони через тонкий хлопок. Затем большой палец Дантеса и вовсе проходит прямо под грудью. Вправо-влево. Чуть приподнимает ее, и это простое действие отдает взрывом в теле.

Хочу еще!

В животе все сжимается, мышцы пресса сокращаются, легким не хватает места. Мне нереально жарко. Дантесу тоже жарко? Могу я, скажем, скинуть его кожанку?

Его лицо так близко, что я уже даже не открываю глаза. Я ощущаю… Боже! Кончик. Его языка. На моей. Нижней. Губе.

Это не поцелуй. Он не с того начал.

Почему так? Лизнул меня и сразу отстранился! Он прекращает так же быстро, как начинает, но не отходит от меня. Переступает с ноги на ногу, будто бы готовится к прыжку, как хищник. Он собирает мои волосы на затылке в кулак и запрокидывает голову сильнее, а второй рукой сжимает подбородок. Я полностью лишена возможности шевелиться, и это настолько хорошо, что даже пугает. Как будто я всю жизнь мечтала оказаться без права на свободу, чтобы просто ждать поцелуя.

Поцелуй уже. Я сейчас умру.

— Ну, — шепчет он в самые губы, и на букве «у» мы соприкасаемся.

Я резко тянусь вперед, но он отстраняется. Это был поцелуй. Практически настоящий и нет — все закончилось, не успев начаться.

— Я жду, — опять на «у» он вытягивает губы трубочкой, и они касаются моих.

— Чего? — мой голос звучит непривычно глухо.

Пушкина, соберись!

— Ты должна по... — нет-нет-нет, — про... — пожалуйста, поцелуй сам! — …сить. Мы договорились, что я ничего не сделаю без твоего разрешения. Так разреши мне.

Я хнычу? Нет, я правда хнычу? Боги! Мое тело вибрирует от возбуждения, это какая-то истерика.

Дантес меня выпускает.

Нет-нет-нет!

Он прижимается лбом к моему лбу, и я жадно глотаю его дыхание, будто это могло бы заменить его язык в моем рту, мать вашу. Но попросить — нет. Нет!

Я дышу тяжело, он тоже.

— Попроси, Саша, — хрипло шепчет, перекатывая мое... наше имя на языке. — Мы оба этого хотим. Ну?

— Нет. — Язык онемел, челюсть еле шевелится. Это выше, блять, моих сил!

Это «нет» стоит титанических усилий и такого огромного внутреннего протеста, что я вырываю его с мясом.

— Нет, — уже покорнее шепчу я.

— Нет, пожалуйста, — а теперь умоляю. Как интересно!

— Пожалуйста! — выдаю напоследок.

— Хорошо, — вдруг легко соглашается он, выталкивая меня из своего личного пространства, и спокойно запускает лифт.

Что?

Дантес делает вид, будто ничего особенного не произошло, пялится перед собой, спрятав руки в карманах куртки, а вот я ощущаю себя помятой и покусанной им. Мне кажется, мои волосы в полном беспорядке, а кожа прожжена до костей. И я, черт возьми, до сих пор чувствую его прикосновения! Какого хрена, а? То место, где он гладил меня, прямо под грудью, все еще зудит.

Зато Дантес улыбается. Улыбается, мать его!

— Погода сегодня хорошая, правда, соседка?

И скидывает свою кожанку. Да матерь божья, сын Исусий, я все!