Глава 4: Магия быта и первые трещины во льду

Перемирие, заключенное при посредничестве кота, оказалось на удивление прочным. Я перестала шуметь, он перестал молчаливо угрожать мне своим присутствием. Наша жизнь вошла в странную, шаткую колею. Три раза в день я готовила еду – скудную, из тех продуктов, что удавалось купить на рынке на последние медяки, – и оставляла поднос на верхней ступеньке подвала. Он забирал его. Иногда я слышала его тихие шаги, иногда – нет. Мы не разговаривали. Мы вообще старались не пересекаться. Но само знание того, что он там, внизу, изменило все. Трактир перестал быть просто заброшенным зданием. У него появилась тайна. Темное, бьющееся сердце, скрытое в каменном подземелье.

Феликс стал неотъемлемой частью моей жизни. Он вел себя как полноправный хозяин. Днем он где-то пропадал, а вечером появлялся в моей комнате, требовал ужин (и неизменно жаловался на отсутствие сметаны), а потом сворачивался клубком у меня в ногах и спал до утра. Иногда он снисходил до разговора, отпуская едкие комментарии по поводу моей стряпни или моих попыток привести трактир в порядок. Но стоило мне попытаться расспросить его о хозяине или о загадочных Западных башнях, он тут же притворялся обычным котом, отвечая на мои вопросы лишь ленивым мурлыканьем. Он был хранителем тайны, и делиться ею не собирался.

Несмотря на шаткое равновесие, я чувствовала себя в ловушке. Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Трактир все еще был далек от того, чтобы принимать посетителей. Самой большой проблемой была крыша. Старая дранка прогнила во многих местах, и каждый раз, когда шел дождь, в главном зале образовывались лужи. Я понимала, что, пока я не починю крышу, я не смогу открыть заведение. Но у меня не было ни денег на кровельщика, ни умений, чтобы сделать это самой.

Тем не менее, я решила попробовать. Я нашла за сараем старую, шаткую лестницу. Осмотрев крышу снизу, я наметила самые большие дыры. В один из погожих дней, собрав всю свою смелость, я приставила лестницу к стене и полезла наверх. Высота была пугающей. Ветер трепал юбку и волосы. Черепица под ногами крошилась и скользила. Я ползла по скату крыши на четвереньках, как испуганная кошка, сердце колотилось где-то в горле. Я пыталась заделать самые большие прорехи мхом и кусками старой жести, которые нашла в сарае. Это была жалкая работа. Я понимала, что моя починка не выдержит и первого серьезного ливня, но я должна была хоть что-то сделать.

И ливень не заставил себя ждать. Он начался в тот же вечер. Сначала это были просто редкие капли, барабанившие по крыше. Но потом небо разверзлось. Хлынул настоящий потоп. Ветер завывал в трубе, сотрясая старые стены. Я сидела в главном зале, забившись в угол, и слушала, как стихия пытается уничтожить мой дом.

Сначала закапало в одном месте. Потом в другом. Через полчаса вода текла уже с десятка мест. Мои заплатки не помогли. Струи воды хлестали на пол, на столы, на стойку. Я бросилась подставлять под них всю посуду, какую только смогла найти: ведра, миски, кувшины. Но воды было слишком много. Скоро вся посуда переполнилась, и потоки устремились на пол. В зале образовалось настоящее озеро.

Я стояла посреди этого потопа, по щиколотку в ледяной воде, и чувствовала, как меня накрывает отчаяние. Черное, беспросветное. Все мои труды, все мои надежды – все смывала эта грязная вода. Я вложила в этот трактир последний грош, последнюю каплю сил. И все напрасно. Я проиграла. Проиграла судьбе, этому проклятому месту, своей собственной глупости.

Я опустилась прямо на пол, в лужу. Холодная вода пропитала платье, но мне было все равно. Я обхватила себя руками и заплакала. Беззвучно, горько, сотрясаясь всем телом. Слезы смешивались с дождевой водой на моем лице. Все кончено. Завтра я соберу свои пожитки и уйду отсюда. Куда? Неважно. Просто уйду.

В этот момент я услышала скрип. Он был почти не слышен за шумом дождя. Я подняла голову. Дверь подвала была открыта. На пороге стоял он.

Он молча смотрел на меня, на потоп в зале, на струи воды, хлещущие с потолка. На его лице не было ни насмешки, ни злорадства. Только холодная, отстраненная внимательность, как у лекаря, осматривающего безнадежного больного. Он был одет все в тот же черный бархатный камзол, но сейчас на нем не было ни пылинки. Его черные волосы были гладко зачесаны назад. Он выглядел неуместно, инородно в этом царстве хаоса и разрухи. Как принц тьмы, случайно заглянувший в лачугу нищего.

Я ждала, что он скажет что-нибудь язвительное. Что-нибудь вроде: «Я же говорил, что твое приобретение сомнительно». Но он молчал. Он медленно прошел по воде, не обращая внимания на то, что его дорогие сапоги погружаются в грязную жижу. Он остановился в центре зала и поднял голову, глядя на потолок.

– Жалкое зрелище, – произнес он наконец. Голос его был ровным, безэмоциональным.

– Уходите, – прошептала я. Я не хотела, чтобы он видел меня такой. Раздавленной, жалкой, плачущей.

Он проигнорировал мою просьбу. Он опустил взгляд на меня, и в его темных глазах я впервые увидела что-то, похожее на… интерес? Или это было просто любопытство энтомолога, разглядывающего редкое насекомое?

– Ты могла бы и попросить о помощи, трактирщица, – сказал он.

– Я не нуждаюсь в вашей помощи! – выкрикнула я, хотя сама понимала, как глупо это звучит. Я сидела в огромной луже, дрожа от холода и отчаяния, и заявляла, что мне не нужна помощь.

Он криво усмехнулся.

– Твоя гордыня под стать твоей глупости. Но, к сожалению, сырость мешает мне сосредоточиться. А мне нужно работать.

С этими словами он поднял руку. Просто поднял руку ладонью вверх. И мир сошел с ума.

Струи воды, хлеставшие с потолка, замерли. Они просто остановились в воздухе, повиснув сверкающими, дрожащими нитями. Капли, уже летевшие вниз, застыли, превратившись в хрустальные бусины. Вода на полу перестала двигаться. Гробовая тишина обрушилась на зал, нарушаемая лишь отдаленным шумом дождя за стенами.

Я смотрела на это чудо, открыв рот. Это было невозможно. Это было прекрасно и страшно одновременно.

Эрик медленно сжал пальцы в кулак. И вся вода, висевшая в воздухе, устремилась к его руке. Струи, капли, вода с пола – все собралось в огромный, вращающийся шар над его головой. Шар переливался в тусклом свете моего единственного фонаря, как гигантский черный опал.

Потом он щелкнул пальцами. И шар, пролетев через весь зал, вылетел в разбитое окно, не задев даже рамы. Он унесся в ночь, и я услышала на улице громкий всплеск.

Но это было еще не все. Эрик снова поднял голову к потолку. Он что-то прошептал на незнакомом, гортанном языке. И я увидела, как дыры в крыше начали затягиваться. Прямо у меня на глазах. Прогнившие доски срастались, щели исчезали. Это было похоже на то, как заживает рана на живом теле. Через минуту крыша была целой. Абсолютно целой.

Он опустил руку. И тишина снова стала просто тишиной. С потолка больше не капало. Пол был влажным, но луж не было.

Я сидела на полу, ошеломленная, и смотрела на него. Он не был человеком. Он был богом. Или демоном. Он играл со стихиями так же легко, как я играю с тестом. Страх, который я испытывала при нашей первой встрече, вернулся с новой силой. Но к нему примешивалось что-то еще. Восхищение. Благоговение.

Он повернулся ко мне. Вид у него был усталый. Его лицо стало еще бледнее, а под глазами пролегли глубокие тени. Заклинание отняло у него много сил. Его руки, опущенные вдоль тела, мелко дрожали.

– Спасибо, – прошептала я. Слово вырвалось само собой.

Он фыркнул. Это был его презрительный фырк, но сейчас он прозвучал как-то неубедительно.

– Я защищал свой покой, а не тебя, трактирщица. Не забывайся.

Он повернулся и пошел к двери подвала. Его шаги были тяжелыми, не такими легкими и пружинистыми, как раньше. У самой двери он остановился, но не обернулся.

– И в следующий раз, когда решишь заняться ремонтом, – сказал он через плечо, – посоветуйся с тем, кто в этом разбирается. Например, с моим котом. Он умнее тебя.

С этими словами он скрылся в темноте подвала, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я осталась одна в сухом, но все еще пахнущем дождем и озоном зале. Я медленно поднялась на ноги. Платье прилипло к телу, с него стекала вода. Я дрожала, но уже не от холода. А от пережитого потрясения.

Он спас меня. Спас мой дом. Как бы он это ни отрицал, что бы ни говорил, это был факт. Он потратил свои силы, свою магию, чтобы помочь мне. И я не знала, что с этим фактом делать. Он не укладывался в тот образ чудовища, который я сама себе создала.

Я пошла в свою комнату, переоделась в сухое. Потом спустилась на кухню. Я посмотрела на свои скудные запасы. Сегодня я должна была приготовить ужин. И я не могла просто сварить ему очередную порцию пустой похлебки.

У меня был небольшой кусок говядины, который я купила вчера и берегла для себя. Было несколько картофелин, луковица, морковь. Я достала самый большой котелок. Почистила овощи, нарезала мясо. Разожгла огонь в очаге. Я готовила долго, вкладывая в это занятие всю свою растерянность, всю свою неловкую благодарность. Добавила травы, которые нашла в саду за трактиром. Скоро по кухне поплыл густой, пряный аромат мясного рагу.

Когда все было готово, я налила полную миску дымящегося, наваристого варева. Отрезала самый большой и мягкий кусок хлеба. Налила в кружку не воды, а остатки эля, который нашла в доме и который оказался на удивление неплохим.

Я поставила все это на поднос и понесла к подвалу. Мое сердце снова колотилось, как перед экзаменом. Я чувствовала себя глупо. Что я делаю? Пытаюсь задобрить чудовище? Поблагодарить его?

Я тихонько отодвинула засов и поставила поднос на верхнюю ступеньку. Из подвала светил зеленый огонек, а сам маг сидел за столом что-то читая. Он не поднял головы.

Я уже собиралась уйти, как можно тише закрыв за собой дверь. Но в последний момент я остановилась. Подхватила поднос и тихонько на цыпочках спустилась по лестнице вниз.

– Это… вам, – пробормотала я. – За крышу.

Он медленно поднял на меня свои темные глаза. Взгляд был долгим, изучающим. Я почувствовала, как краска заливает мне щеки. Опустив на последнюю ступеньку поднос, я развернулась и почти бегом бросилась прочь, не дожидаясь ответа и закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Я уже отошла на несколько шагов, когда услышала его голос. Тихий, почти неразборчивый, но я его услышала.

– Пахнет… неплохо.

Всего два слова. Но от них мое сердце сделало такой кульбит, что у меня перехватило дыхание. Я замерла посреди коридора, и на моих губах появилась первая за долгое время настоящая, искренняя улыбка.