Глава 16

В то утро я ощущала себя настоящей звездой. Ну такой, начинающей, которая еще не успела заработать себе на шикарное авто и пока вынуждена перемещаться по городу на трамвае, предъявляя кондуктору проездной.

Зато как на меня смотрели люди! И я в первый раз в жизни была точно уверена, что при этом они не думают «Фу, какая некрасивая женщина».

Больше всего меня порадовал долговязый юноша, который уступил мне место в полупустом вагончике трамвая.

– Са-садитеь по-пожалуйста, – пробормотал он, едва я успела войти в двери. И неловко поднявшись, стукнулся о поручень головой.

– Мерси, – игриво прощебетала я, опустилась на освобожденное место и достала из сумочки блокнот. Это ведь тоже просьба, правда?

Впрочем, не всем мое преображение пришлось по вкусу.

– Если ты, Вер, и дальше такими темпами хорошеть будешь, в конце недели будем тебя в Голливуд собирать, не иначе, – сквозь зубы процедила Любовь Викторовна.

Были и такие, кто перемен вообще не заметил. Это я сейчас про Зеленова. В своей обычной манере урагана, он ворвался в наш кабинет, когда еще не затихли охи и ахи, вызванные моим макияжем.

– Это было великолепно! – оповестил он на весь кабинет. – Ты держалась молодцом, я в режиме онлайн смотрел.

И он, словно в доказательство своих слов, повертел у моего носа планшетом.

– Что смотрел? – заинтересовалась Любовь Викторовна.

– Веру, – ответил Зеленов, уже несясь к выходу. – Она сегодня в прямом эфире зажгла.

Он хлопнул дверью и исчез так же стремительно, как и появился. А я осталась один на один с толпой недовольных коллег, которых когда-то, между прочим, считала приятельницами.

– Ну что ж, мне пора, – пробормотала я, пятясь к двери. – Еще в кафе сегодня ехать, насчет обслуживания мероприятия договариваться. Ох, как не хочется, я бы лучше с вами тут посидела, поболтала, но вы же знаете, этот ужасный Зеленов…

– Иди, Вер, иди, – сказала Любовь Викторовна настолько сладеньким голосом, что сомнений не оставалось: она была очень зла.

Подхватив плащик и сумку, я выскочила в коридор. Уф, кажется, цела. В кафе мне действительно было нужно, правда, не ехать, а идти. Общепит с незамысловатым названием «Шашлык-башлык» был единственным, поддержавшим нашу сумасбродную идею со стендап-шоу.

– Э, дэвушка, хорошо придумала, – одобрил еще на этапе телефонных переговоров его владелец, представившийся как дядя Шалва. – Я маме позвоню, скажу, как Гарик Мартиросян здесь стал.

И теперь мне предстояло обсудить с дядей Шалвой все детали предстоящего праздника. Было немного страшновато, уж очень сочный был у него голос – густой бас, колорит которому предавали ярко-выраженный акцент и хрипотца. Сразу представлялось, что его обладатель должен иметь внушительные габариты и связи в криминальном мире.

На деле дядя Шалва оказался милейшим человеком лет шестидесяти. Увидев меня, он первым делом распорядился накрыть стол:

– Такой красивый умный дэвушка и такой худой, – сокрушался он. – Кушай, пожалуйста.

Эти переговоры я, кажется, провалила. Никакие детали мы так и не обсудили.

– Нэ волнуйся, все будэт по высшему разряду! – отвечал на все мои вопросы партнер. – Дядя Шалва умеет принимать гостей.

Собственно, никаких сомнений в этой его способности у меня не оставалось. Из кафе я выбиралась с трудом. Пожалуй, последняя порция шашлыка действительно была лишней. Но что я могла сделать, если дядя Шалва так настойчиво говорил «пожалуйста»?

Остановившись на крылечке я перевела дух и достала блокнотик. Так, сколько раз он просил меня скушать еще хотя бы кусочек? Занятая подсчетами, я не обращала внимания на снующих мимо людей. Встретить кого-то из знакомых я не ожидала, поэтому вздрогнула и выронила ручку, когда услышала у себя за спиной:

– Ну, здравствуй, Вера.

Этот голос я узнала бы из тысячи, хотя не слышала его уже десять лет.

– Миша? – я не обернулась. Было почему-то страшно.

– Узнала, значит, – с облегчением вздохнул он за моей спиной. – А я боялся, столько времени прошло.

Разговаривать дальше вот так, не видя друг друга, наверное, было глупо. Но я все не решалась обернуться. И уйти – тоже.

– А я часто тебя вспоминал, – продолжил он. – Все думал, где ты, что с тобой. Хотел даже как-нибудь в гости зайти, но не был уверен, что пустишь. Мы как-то нехорошо расстались.

Нехорошо? Отличное слово! Учитывая, что после этого нехорошего расставания я столько лет мучилась вопросом «почему» и старательно искала ответы. В себе. И находила. К горлу подступил комок. Обида все еще была жива.

– Кажется, это твое, – наконец, он сделал шаг вперед, поднял ручку, которая отлетела в кусты, и протянул ее мне.

Теперь мы стояли друг перед другом на расстоянии вытянутой руки. Я жадно вглядывалась в лицо человека, который чуть не стал самым родным для меня. Да уж, время поработало над ним на славу. Из красивого подтянутого молодого человека он превратился в неуклюжего обрюзгшего мужчину.

– А ты стала еще красивее, – видимо, он тоже сравнивал меня настоящую с той, которую когда-то бросил.

– Спасибо, – кивнула я.

– А я вот, – он развел руки, словно предлагая оценить его раздобревшую фигуру. – У дяди Шалвы худых сотрудников нет.

– Значит, ты работаешь здесь? – обрадовалась я новой теме для разговора.

– Да, шеф-поваром, – кивнул мой бывший. – Босс считает, что я готовлю шашлык лучше настоящего кавказца.

– Мишка, шайтан, – донесся до нас в этот момент голос дяди Шалвы из окна. – Ты почему ушел? Ты баклажан порэзал, лентяй?

– Иду, – досадливо махнул рукой мой несостоявшийся муж и забормотал, обращаясь ко мне: – Ну, пока еще не совсем шеф, но у дяди Шалвы насчет меня большие планы… Так что повышение не за горами…

– Ну и отлично, – сделала я вид, что поверила.

– А ты, я смотрю, вся такая деловая стала, – он многозначительно посмотрел на папку с бумагами у меня под мышкой. – И личная жизнь, наверное, устроена?

Но мне уже не хотелось продолжать этот ни к чему не ведущий разговор. Я каким-то шестым чувством поняла, что судьба дала мне шанс поставить окончательную точку в этой истории. Наверное, этого мне не хватало, чтобы свободно двигаться дальше.

– Почему ты меня бросил тогда? – набравшись смелости, спросила я.

Миша вздрогнул, глаза его забегали.

– Танька, – наконец сказал он. – Она забеременела. От меня. Что мне оставалось делать?

– Значит, ты мне еще и изменял, – ухмыльнулась я, стараясь вспомнить Таньку, про которую он говорил. Неужели та неприятная разбитная девица, его однокурсница в кулинарном техникуме? Он ведь даже нас знакомил как-то.

– Да что уж сейчас ворошить это все, – надулся Миша. – Все равно у нас с ней ничего не получилось. Разошлись мы. Так что ты, Вер, прости, я ошибся тогда сильно. Зато теперь опять свободен.

Он посмотрел на меня так, как обычно смотрит Констанция, когда сильно нахулиганит.

– Что ж, желаю удачи, – сказала я. – А мне пора, извини.

Я сунула блокнот и ручку в сумку и зашагала прочь.

– Я приду к вам на стендап! – донесся до меня Мишкин голос.

Я не обернулась. Вопреки щедрому угощению дяди Шалвы, чувствовала я себя в этот момент необычайно легко. Как будто с плеч рухнула тяжесть, которую я таскала на себе целых десять лет.

Возвращаться на работу мне в тот день совершенно не хотелось. Этот момент мне нужно было пережить наедине с собой, и я отправилась гулять по городу. Вообще, я планировала как героиня какого-то романтичного фильма просто ходить по улицам, наслаждаться свободой, возможно, пинать охапки желто-красных листьев, которыми уже были устланы все дороги, вдыхать осенний холодный воздух.

Наверное, я бы так и сделала, если бы навстречу мне не попался магазин косметики. Решив, что только одним глазком взгляну на все эти чудо-коробочки и супер-тюбики, я смело шагнула через порог.

– Что вас интересует? – хорошенькая продавщица тут же расплылась в улыбке, которой позавидовал бы и Чеширский кот.

– Все, что нужно для такого же макияжа, как у меня сейчас, – сказала я.

Честное слово, я просто хотела выяснить, что это за средства делали из меня красавицу. И сама не заметила, как оказалась перед кассой с кучей пузырьков.

– Сколько-сколько? – не поверила я своим ушам, услышав сумму предполагаемой покупки. Наверное, не надо даже говорить, что она в несколько раз превышала ту, что осталась в моем кошельке после последнего шопинга.

– Вы можете оформить рассрочку, – не растерялась девушка. – Достаточно внести десять процентов от суммы, а остальное будете погашать частями.

– Оформляйте, – вздохнула я, прикидывая в уме, может ли человек прожить неделю, питаясь одной капустой. Кажется, в моем холодильнике больше ничего не оставалось.

Через полчаса, прижав к сердцу заветный кулек, я подходила к дому. Рабочий день, конечно, еще не закончился, но я решила, что как-то слишком много на меня обрушилось сегодня стрессов, и теперь я имею полное право немного отдохнуть. В конце концов, когда все мои коллеги опаздывали, уходили пораньше или вообще отпрашивались на целый день, я стабильно отсиживала за компьютером все восемь рабочих часов. Имею право гульнуть и я!

Однако открыв подъездную дверь, тут же здорово пожалела об этом своем решении. За нею меня ждал новый сюрприз – Серафима Ивановна, библиотекарь и председатель ТСЖ в одном лице. И лицо это, надо сказать, смотрело на меня отнюдь не с любовью.

– Вера, ты же у нас на седьмом этаже живешь? – спросила она, опустив вежливое «Здравствуйте».

«Не к добру это», – подумала я. И все же ответила:

– Да, на седьмом.

– Ну, значит, предупреждаю, что на седьмом у нас теперь уборщица прибираться не будет.

– За что? – обреченно спросила я.

– Да так, – не сводя с меня злых глаз сказала Серафима Ивановна. – Кто-то ей рассказал, что за хамы на этой лестничной клетке живут, которые бедных женщин оскорбляют почем зря.

– Это вы сейчас про поэтессу Изольду Вольнолюбову? – уныло поинтересовалась я.

– Между прочим, после того как вы ей встречу с читателями испортили, у нее творческий кризис начался, – укорила меня Серафима Ивановна. – И теперь она мне каждый день звонит, жалуется, будь она неладна.

Она посмотрела на меня, явно ожидая моей реакции.

– Хорошо, я перед ней извинюсь, – залепетала я. – И сборник ее куплю. После зарплаты.

– Так-то лучше, – оживилась Серафима Ивановна и скомандовала: – Записывай ее телефон. А я потом уборщице передам, что хамы с седьмого этажа хотя бы признавать свои ошибки умеют. Может, и согласится дальше у вас подметать.

Дома, сложив свои покупки в ящик и плотно, чтобы ни один любопытный черный нос не подлез, я набрала номер поэтессы. Все-таки действительно нехорошо в тот раз получилось и, наверное, стоило извиниться.

Изольда ответила быстро, как будто только и ждала моего звонка.

– Слушаю вас, – сказала она таким голосом, что сразу стало понятно: человек страдает. Причем страдает не прозаически, как, например, от несварения, а возвышенно. Что душа его терзается, мытарствует и, возможно, плачет кровавыми слезами.

– Здравствуйте, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе слышалось раскаяние. – Меня зовут Вера. Я была на вашем творческом вечере в библиотеке и…

– Ах! – вздохнула моя собеседница так, словно я только что нанесла ей удар ножом в самое сердце и несколько раз его провернула. – Решили станцевать канкан на похоронах моей музы? Еще раз плюнуть в лицо женщине, потерявшей по вашей милости все? Посмеяться над растерзанным телом поэтического дара?

– Что вы! – поспешила выкрикнуть я, чтобы прервать череду метафор. – Я хотела принести глубочайшие извинения. В тот день я была сама не своя. А ваши стихи на самом деле очень хорошие. Вот прям замечательные!

– Правда? – голос поэтессы звучал так, будто непроглядная ночь начала отступать, а муза робко выглядывать из гроба, в который мы с Евгением ее вогнали. – И какое же из моих произведений произвело на вас лучшее впечатление?

В этот момент я занервничала. Признаться, я мало что запомнила из того, что услышала в тот вечер. Вся поэзия Изольды Вольнолюбовой для меня слилась в один сплошной ком из любовных мук, страданий и беспрерывного лобзания ее персей.

– Вот то, в котором мужчина восхищается персями… – скорее, вопросительно, чем утвердительно ответила я. Все же стопроцентной уверенности в том, что именно такое когда-то вышло из-под пера Изольды, у меня не было.

– А у вас отличный вкус, – поэтесса заметно повеселела. – Не то что у этого ужасного человека, который был с вами. Это чудовище. Поверьте моему слову, он заставит вас стенать и плакать. Мы, творческие натуры, хорошо чувствуем людей. Бегите от него, спасайте свою душу!

– Эмм… – прервала я ее монолог. – Прошу прощения, у меня каша подгорает. Еще раз простите и спасибо, – ляпнула я и нажала на отбой.

Слушать ее предсказания не было никакого желания. Ну как можно сказать такое о Евгении? Пока все, что я успела узнать о нем, свидетельствовало в пользу того, что он – само совершенство. И никакие творческие натуры не смогут меня в этом разубедить.