19

— Ничего не случилось! — огрызаюсь, не в силах придумать что-либо ещё. Да и просто потому, что меня бесит этот осуждающе-обличающий тон.

Что, понимаешь ли, происходит? Смотрите-ка на него — образцовый папаша выискался! Тебе ли вообще рот открывать?!

Нет, я все понимаю: он — отец, он беспокоится, но лучше бы он так переживал, когда со своей Настенькой куролесил.

Конечно, своя рубашка ближе к телу, но как-то уж слишком быстро забылись собственные косяки.

— Ты не можешь без истерик, да? — бросает Долгов в своей типично-снисходительной манере, мол, как же сложно с неадекватной женщиной адекватному мужчине.

Что-что, а газлайтить меня у Сереженьки всегда получалось отменно.

— То есть это я позвонила и начала со старта на повышенных тонах допытываться, что к чему? — саркастично интересуюсь у этого умника, едва сдерживаясь, чтобы не послать по известному маршруту. Выяснять отношения, которые себя изжили еще двадцать лет назад, у меня нет никакого желания, да и сил тоже.

— Боже, — страдальчески вздыхает Долгов, а у меня лицо непроизвольно кривится, стоит только представить выражение наглой морды. Он же продолжает распыляться. — Короче, у меня нет времени. Ты можешь без вот этого цирка объяснить, что с ребенком? Или мне приехать и выяснить все самому?

— Сережа, — доведенная до трясучки, цежу сквозь зубы, — не доводи меня, пожалуйста. Я не знаю, кем ты там себя сейчас позиционируешь в новом браке, но напомню, в нашем ты был папой, который видел детей в лучшем случае на выходных, но чаще, когда они уже спали, либо, когда еще не проснулись. Так что не надо тут корчить из себя не бог весть…

— Я работал! Зарабатывал вам на все, что вы сейчас…

— Я знаю и никогда не забываю! Спасибо тебе за это! Но и ты, будь добр, не забывай, пока ты зарабатывал, с детьми двадцать четыре на семь была я! Я их вырастила, воспитала, разделила с ними все моменты их жизни, поэтому не надо сейчас выставлять меня какой-то левой тетей.

— Я не выставляю, но ребенок позвонил мне и потребовал забрать от… цитирую: “этой позорной мамаши”. Что я, по-твоему, должен думать?

Тяжело сглатываю вставший в горле острый ком и, прикрыв динамик, даю себе пару секунд, чтобы справиться с подступившими слезами и ноющей, сжимающей за грудиной, болью.

Чудовищное разочарование и обида в очередной раз разбивает сердце, но кого это волнует? Детям можно все, мать ведь простит и забудет, и плевать, что там у нее в душе творится.

И да, конечно, прощу. Поплачу, пообижаюсь сама с собой, а потом забуду, не требуя ничего взамен. Но это невыносимо больно, сколько ни напоминай себе, что материнство — битва, победить в которой, увы невозможно.

— Ты слышишь, Лар? — доносится нетерпеливый голос Долгова. Вздыхаю тяжело и устало произношу:

— Давай, я перезвоню тебе позже. Сама пока еще ничего не поняла.

— Что значит “не поняла”? Ребенок с нихуя что ли психанул и погнал на тебя? — опять этот требовательный тон.

— Гонор поубавь, Долгов! С Настенькой своей будешь так разговаривать!

— Лара, — вкрадчиво предупреждает он не нарываться, но я сейчас в том состоянии, что в гробу видала его предупреждения.

— Я уже сорок лет Лара, — отрезаю раздраженно. — Если так обеспокоен, позвони сыну, и пусть он сам расскажет, какая ему шлея под хвост вдарила.

— Нормально девки пляшут.

— Нормально! Короче, все, мне идти надо! — ставлю точку в этом бестолковом обмене любезностями. Рассказывать Долгову, в чем корень проблемы, если честно, неловко. Да и почему я, в конце концов, должна? Что я вообще такого сделала?

Поход с Красавиным в подсобку, конечно, выглядит со стороны сомнительно, но я там, в отличие от некоторых, не трахалась под запись на потеху всей стране.

Оправдание, безусловно, в глазах сына сомнительное, но… Впрочем, нет никаких “но”. Бедные наши дети: папа — самодур и маму — единственную константу, — понесло непонятно, куда.

— Все, давай, перезвоню позже, — собираюсь уже сбросить вызов, но Долгов, конечно же, должен оставить последнее слово за собой.

— Ну, конечно, кто бы сомневался, ты же не ты, если с тобой можно выстроить адекватный диалог, — бросает он напоследок, выводя меня окончательно.

— Именно, Сереж, так что иди на хер!

Я-таки сбрасываю вызов и со всей дури швыряю сотовый на диван. Телефон отскакивает и падает с грохотом на пол, но мне абсолютно все равно, я бы тут все к чертям собачьим разнесла, сопровождая погром ором во всю глотку, чтобы хоть ненамного ослабить эту рвущую на части смесь из бешенства, раздражения и чувства тотальной несправедливости. Но, увы, непозволительная роскошь при сыне.

Хорошая мать так себя не ведет. Хорошая мать проглатывает озлобленное “забери меня от этой позорной мамаши”, безжалостно давит, заталкивая на самое дно клокочущую обиду и, утерев без остановки текущие слезы, идет мириться со своим ребенком.

— Сынок, открой, пожалуйста, давай поговорим, — аккуратно постучав в закрытую дверь, прошу, как можно мягче, но в ответ тишина. — Дёничка, я понимаю, ты расстроен и обижен, но поверь, что бы ты ни услышал, это все неправда. Я просто…

Договорить не получается, тишину взрывает тяжелый рок. Ор Тилля Линдеманна проезжается по моим натянутым нервам наждачкой и пробуждает зверя, жаждущего крови.

С удовольствием бы снесла эту проклятую дверь и провела с сыном воспитательную беседу. Никогда не била своих детей, но сейчас кажется, что очень даже зря.

Нет, я все понимаю: зол, возможно, унижен насмешками, но это не повод вести себя с матерью по-свински.

Полночи сижу под дверью в надежде перехватить сына, если он пойдет на кухню, но Денис не выходит. Музыка продолжает горланить на весь дом, а я, перекипев, чувствую лишь опустошение и желание уснуть, и больше не проснуться.

Утро встречаю в оглушающей тишине и одиночестве. Из-за ночной маеты просыпаюсь позже обычного и начинаю, как курица с отрубленной головой, носиться по дому, вспомнив, что у меня сегодня назначено несколько важных встреч.

Невыспавшаяся, наспех собранная, пытаюсь включиться в дела, но мысли все только о том, как решить сложившуюся ситуацию. Наверное, стоит дать Денису время немного переварить ее, а после объясниться, но, когда он вечером сбегает с тренировки, ничего не сказав водителю, понимаю, что тактика провалилась еще на старте.

Само собой, я начинаю паниковать. Обзваниваю всех его друзей, знакомых, их родителей, учителей, тренеров, но все без толку. Естественно, приходится подключать Долгова и его возможности.

Наоравшись, и обвинив меня во всех смертных грехах, Долгов говорит, что поисковая команда уже готова начать поиск, а сам он вылетает в Лос-Анджелес. Мне от этого, конечно, ни холодно ни жарко, пока мой сын не дома, но все равно хоть немного, но дает надежду.

Вся ночь и почти весь следующий день проходят в отчаянии, и диком страхе. Я мечусь из угла в угол, не в силах сидеть на месте. Исколесив все пляжи и кафе в Беверли-Хиллз, рыдаю до изнеможения, проклиная тот момент, когда взглянула на Богдана Красавина.

Ведь знала! Знала, что добром это не кончится, но все равно пошла на поводу у своих желаний.

Дура, дура, дура! Еще хорошей матерью себя считаешь…

На волне этих мыслей, когда телефон начинает звонить, и на дисплее высвечивается “боксерик”, который наверняка ждет меня в ресторане, со слезами на глазах и тяжелым сердцем блокирую его, не в силах что-либо объяснять. А после вновь плачу, сама уже даже не понимая, отчего. Не то, чтобы я рассчитывала на что-то после этого ужина, но мне было любопытно, я хотела хоть ненадолго понять, каково это — быть интересной тому, кто интересен тебе. Увы, не случилось, не срослось и не срастется больше никогда. Так что не о чем тут плакать. Но я все равно, навзрыд.

Вскоре раздается щелчок входной двери и голос Долгова.

Подорвавшись с пола на кухне, на котором неведомо, каким чудом оказалась, несусь босая, зареванная в холл и едва не падаю от облегчения при виде насупленного, глядящего в пол сына.

— Сынок, — задрожав, бросаюсь к нему, чтобы обнять, но он грубо перехватывает мои руки, отталкивая.

— Не трогай меня! — цедит сквозь зубы, все так же не глядя. И обойдя чуть ли не по дуге, будто я ему противна, идет к лестнице, бросая на ходу отцу, словно меня здесь вовсе нет:

— Я сейчас, пап, захвачу вещи и Насте подарок, и поедем.

По холлу разносится скрип его кед о мрамор, а у меня внутри все цепенеет от пробивающего грудь ощущения очередного предательства.

— Подарок Насте, — повторяю надломленным шепотом и, всхлипнув, киваю самой себе, начиная едко смеяться сквозь слезы, не обращая никакого внимания на застывшего рядом Долгова, неловко чешущего свою, перекроенную пластическими хирургами, репу.

— Слушай, я понимаю, это не дело: и побег этот его, и… поведение в целом. Я с ним поговорю, просто сейчас… — начал было Долгов оправдывать сыночку, но я жестом останавливаю.

— Где он был? — оборвав смех, грубо смахиваю слезы. Не хватало еще, чтобы Сереженька меня утешал.

— В компьютерном клубе.

— Чудесно, — хмыкаю и не в силах держать даже эту, пошедшую глубокими трещинами, маску, заканчиваю разговор. — Ладно, везите подарок Насте и ни о чем не беспокойтесь, а я пойду…

Разворачиваюсь, чтобы скрыться в кабинете и дать волю своей боли, но Долгов перехватывает меня.

— Лар, я понимаю, это пиздец, — осторожно удерживает он меня за плечи и заглядывает в глаза. Я же смотрю в это чужое лицо, и вдруг понимаю, что по отношению к нему не осталось ничего.

— Не понимаешь, Сережа, — шепчу, едва шевеля дрожащими губами. Слезы быстрыми дорожками бегут по опухшему лицу, но мне уже все равно. — Тебя никогда не наказывали и не меняли на получше, когда ты становился неудобным.

— Он просто подросток-максималист, — пытается Долгов успокоить меня, но это так нелепо.

— Нет, — качаю головой с мертвой усмешкой на губах. — Он просто сын своего отца.

У Долгова меняется лицо, но, как ни странно, он не сдается в своих попытках оказать мне поддержку.

— Ты же знаешь, что это не так. Просто ему нужно время. Он успокоится, и все будет хорошо. Вот увидишь. Принял же Настю…

Я хмыкаю. В этом-то, собственно, и вся соль. Папу и любые его косяки мы принимаем, а стоит только маме неправильно дыхнуть — наказываем. Как хорошая мать я, наверное, должна смириться с этим, но у меня не получается.