20

Ночь проходит под грифом “безразличие”. Я сижу на полу в холле, прислонившись к стене, смотрю на поле Огоньков и чувствую тотальное опустошение. Только слезы все текут и текут степенными дорожками по щекам.

О чем они? Я уж и сама не знаю. Вина, обида, возмущение — все выгорело сразу. Осталось лишь мутное, колкое и немногое ироничное на дне, когда оглядываешься назад и осознаешь себя тем усатым Родионом — Рудольфом, у которого жизнь как-то так по-дурацки прошла. И вроде бы, как у всех, но совершенно бессмысленно.

Чет все пыжилась-пыжилась, всю себя направо-налево раздарила, а в итоге сижу тут одна-одинешенька и сопли на кулак наматываю. Зато тот же Долгов столько в этой жизни дерьма навертел, столько согрешил, но счастливый вон. Цветет и пахнет.

Не то, чтобы я ему зла желала. Отнюдь. Просто задумываюсь об устройстве этого мира: бумерангах всяких, справедливости, морали, добре…

Может и нет ничего этого? Может, кто похитрее, да предприимчивее специально придумали все эти рамки, чтобы на дурачках, вроде меня, ездить?

Нет, я, конечно, тоже не без греха и червоточин. Было бы смешно с моим бэкграундом корчить вдруг мадам в белом пальто, но для своих детей вывернуться наизнанку, наступить себе на горло и сломать его с хрустом — казалось вполне нормальным делом, даже обязательным. А в итоге что? Папа — молодец, а мама — убери руки.

И нет, я не требую медаль за свое материнство, не бью себя в грудь. Понимаю, что у Дениса переходный возраст, и мнение окружающих, вся эта репутационно-кастовая ерунда крайне важна, понимаю, что наш с Долговым грязный, в высшей степени некрасивый развод и сопутствующие события очень сильно подорвали сыну психику, отсюда и реакция на малейшее колебание в устоявшейся жизни, и уверенности в единственном оплоте спокойствия — маме. Но одно дело вспылить: обвинить не бог весь в чем, игнорировать, сбежать из дома, а другое — прицельно, с особой жестокостью наказать, ударив по-больному и обесценив меня, как мать.

Я ведь знаю, что Денис специально позвонил отцу, специально сказал про этот чертов подарок Насте, который наверняка вместе с подарками для всех остальных выбирала Оля, но сам факт!

Ему хотелось уколоть и показать мне, что меня можно заменить, если я не буду удобной.

Надо признать, действенный способ. В первое мгновение меня охватил привычный страх — вновь потерять, не удержать, вновь оказаться недостаточно хорошей, вновь испытать это невыносимое чувство собственной неполноценности. Моя готовность помириться с сыном, как всегда, не знала границ. А потом, когда дверь за ним с Долговым захлопнулась, и на подъездной дорожке затих мягкий шорох шин, пришло понимание, что я вновь на те же грабли. И такая усталость накатила, что стало вдруг совершенно все равно, будет ли Денису у отца лучше — хуже, виновата ли я — не виновата, хорошая мать — плохая, правильно, что отпустила — неправильно…

Плевать! Надоело все. Просто надоело!

Возможно, во мне говорит обида и, услышав кто-то со стороны, осудил бы за такое. Но кто-то со стороны вряд ли знает, каково это всегда быть любящим, но никогда любимым. Каково строить мечты, планы, нанизывая на тонкую нить бусины из сплошных “если”, чтобы по итогу завязать их на собственном горле.

Поэтому к черту! К черту все и всех!

С этими мыслями выключаю разрывающийся телефон. Кому там и что нужно, мне совершенно не интересно. Все, чего я хочу — это хотя бы на восемь часов выпилиться из этого мира.

После двух рюмок коньяка у меня это получается с блеском. Вымотанная отрубаюсь под утро сразу же, стоит только коснуться головой подушки, и сплю сном младенца.

Как оказалось, недолго. Ближе к обеду, перепробовав все мыслимые и немыслимые способы, Монастырская попадает на территорию дома и будит меня отборнейшим матом.

— Ну, ты даешь, конечно! Напугала нас с Ольгой, она уже готова была вылетать. Всю ночь тебе звонила, вся извелась, с утра пораньше меня подняла. И вот я тут кружу, никак вашу охрану умаслить не могу. Но потом Оля им позвонила, предоставила по факсу все документы — такой дурдом! Я говорю им, что могло что-то случиться, а им хоть бы хны…

— Ну, правильно. Это вы с ничего панику развели, уже и поспать нельзя, — хриплю в попытках продрать заплывшие от слез глаза и иду в ванную.

— Ага, с ничего! То-то у тебя видок — краше в гроб кладут. Позвони, кстати, Оле. Она там бедная места себе не находит, что ты, да как ты…

— Позвоню. Иди кофе пока приготовь, — бросаю раздраженно и прежде, чем Надя успевает возмутиться, захлопываю дверь.

Мне, конечно, отрадно, что обо мне беспокоятся, но все же создавать столько шума на ровном месте — пожалуй, чересчур. Я пережила достаточно дерьма в своей жизни, чтобы смело называть себя стрессоустойчивой женщиной. Хотя полумертвое, как Надя и сказала, отражение в зеркале вызывает сомнение. Чувствую себя соответствующе.

Контрастный душ и маска для лица немного выправляют ситуацию, но стоит кое-как собраться с силами и включить телефон, как меня саваном накрывает бесчисленное количество пропущенных звонков и сообщений от Долгова, матери, брата, дочери, Нади, ассистентки и Красавина.

Желудок начинает скручивать узлом, а руки дрожать. Первые четыре чата даже не открываю. И так знаю, что там сплошные упреки, и уже заранее чувствую себя виноватой. Мне стыдно, что им пришлось поволноваться, и в то же время зло берет.

Может, еще извиняться начать перед всеми?! Ах, простите, что заставила обратить на себя внимание и создала неудобства. Как это я так — взяла да позволила себе проявить лишние эмоции?!

Вообще не понимаю, в чем проблема. Разве я давала когда-то повод считать меня неуравновешенной истеричкой с суицидальными наклонностями? Ну, бред же полный!

В очередной раз посылаю всех к черту и удаляю чаты, не читая.

Однако, на непрочитанных сообщениях от Красавина замираю с неприятно-занывшим сердцем. Просто отмахнуться не получается, ибо здесь я, как ни крути, виновата. Повела себя эгоистично и ребячески. Ведь могла все объяснить, и парень не ждал бы, как дурак, в ресторане, строча одно сообщение за другим, а их тут прилично.

Первый порыв — удалить, как страшный сон, не жечь и без того напалмом сожженные нервы. Но это неправильно и малодушно. В конце концов, меня никто не тянул за язык, когда я соглашалась на ужин, надо нести ответственность.

Покусав губы, выдыхаю, как перед прыжком в ледяную прорубь и первое, что вижу:

“Все в порядке? Я, конечно, понимаю, женщине положено опаздывать, но на двадцать семь минут…”

У меня в горле встает острый ком и стыд расцветает в груди, подобно яблоням в мае. Представляю, как он ждет меня за столиком, переживает, звонит каждые десять минут, а я сижу на полу и туплю в картину, слишком погруженная в свою боль, чтобы подумать о ком-то еще, и от этого так горько, особенно, когда читаю следующие, пропитанные насквозь волнением, СМС:

“Что-то случилось? Ты в порядке?”

“Ответь, я волнуюсь!”

“Слушай, я не шучу, я реально переживаю! Ответь!”

С каждым новым сообщением, Красавин начинает заводиться и предпоследнее повергает меня просто в ужас.

“Короче, я сейчас еду к тебе! Надеюсь, у тебя ничего серьезного не случилось, но, если это так, тебе лучше спрятаться, иначе я за себя не отвечаю!”

О, боже! Неужели он приезжал?

Только сейчас вспоминаю, что звонила охрана и спрашивала что-то про гостей, а я сказала никого не пускать и, не дослушав, повесила трубку. Читая последнее СМС, едва не стону в голос, желая провалиться сквозь землю.

“Ты серьезно??? Ебануться! Не знаю, че у тебя в голове, но это полный пиздец! Спасибо, конечно, за качели. Прокатила от души, но у нас явно разные ценности!”

Что ж, он прав на все двести, как минимум потому, что у меня ценности с двумя “н”, а у него — с одной. Но отчего тогда так зудит под кожей и хочется перезвонить, извиниться и все исправить?