21

Наверное, во мне говорит впитанная с молоком матери привычка все делать, как положено. Но не это ли “как положено” привело меня к сегодняшней неутешительной реальности?

Возможно, я мешаю мух с котлетами, но, в любом случае, последний раз, когда я пошла на поводу у своей зудящей потребности доказать, что мнение обо мне составлено неверно, закончился травмой и еще большим недопониманием.

И вроде бы аргумент весомый, чтобы закрыть тему навсегда, ведь, можно сказать, сама судьба благоволит поставить точку. Только вот, глядя на пока еще воспаленный, розовый рубец посреди ладони, потребность доказывать меньше отнюдь не становится.

Измерив спальню вдоль и поперек нервными шагами, искусав губы в кровь, решаюсь-таки набрать боксерика и…

Понятия не имею, что дальше, ведь никакого “дальше” с Богданом Красавиным не может быть, а сказать: “Ты извини, у меня тут форс-мажор приключился, но поскольку ужинать нам с тобой нет никакого смысла, я позвонила просто, чтобы ты окончательно убедился, что у меня не все дома!” — идиотизм чистейшей воды.

С таким лютым бредом в загашнике, лучше все оставить, как оно есть. И будто соглашаясь со мной, в ответ раздаются короткие гудки то ли сброса вызова, то ли блокировки номера — черт его разберет.

Ясно одно — Богдан Красавин решил больше не париться на мой счет. И я его в общем-то понимаю, но все равно испытываю необъяснимое разочарование и грусть по тому, что могло случиться, да не случилось. И пусть разум твердит, что все к лучшему. Пресловутое “лучшее” пока лишь горчит.

Повздыхав, посетовав на свою бестолковую судьбинушку, перезваниваю сначала ассистентке, дабы решить все насущные, рабочие вопросы, а после родне.

Как оказалось, никто там шибко не переживал, кроме дочери, просто удивились-возмутились, как это я не на связи, когда им нужно.

Мать с братом педалировали тему своего визита на Новогодние праздники, отчего я вновь открестилась. Долгов снова толкнул утешительные речи и заверил, что поговорит с Денисом, но меня это не особо успокоило. Мой сын так и не удосужился мне позвонить и обсудить происходящее, значит — не чувствовал ни вины, ни какого-либо беспокойства, а это более, чем показательно и вряд ли решаемо разговорами.

Звонок дочери ощущался, как что-то для галочки с ее стороны. Нет, она, безусловно, переживала за меня, за брата, но как-то так, не особо вникая, видимо, решив, что камень преткновения все тот же — каникулы с отцом. И это вроде бы немного неприятно, и в то же время — действительно, к лучшему. Не представляю, как бы объясняла Ольке слухи или что там обо мне с Красавиным, учитывая ее травмирующий опыт после обнародования отношений Долгова с его Настенькой.

В общем, все быстро утихомирилось и разрешилось, будто и не было, только у меня на душе неподъемная тяжесть. Давит так сильно, так убийственно, что хочется сорваться и бежать, сделать что-нибудь, выпрыгнуть из собственной кожи, только бы вырваться из этих стальных тисков.

— Прохода, долго тебя звать? — врывается в мой мысленный вакуум голос Монастырской, застывшей в дверях.

Смотрю на нее — невыспавшуюся, немного недовольную, ворчливую, похожую на нахохлившуюся птичку, и сердце сжимается от безграничной благодарности.

Я благодарна, что подруга здесь, благодарна, что заботится, беспокоится, недовольничает, ругается на меня. Благодарна, что она рядом именно тогда, когда мне до ломоты костей требуется кто-то, чтобы выслушать, ответить, отвлечь и просто — быть.

Ее присутствие сейчас ощущается, как пришитый не по размеру лоскут кожи, хоть немного прикрывший рану и возможность сыпать на голое мясо соль.

— Все в порядке? — хмурится она, видимо, что-то прочитав по моему лицу.

Сглотнув подступившие слезы, киваю и машу телефоном.

— Обзвонила родню.

— А-а. Ну, тогда может, кофе с коньячком? — понимающе тянет.

Я по привычке хочу ответить, что так не положено, ведь только — только проснулась, а потом думаю — а почему, собственно, нет?

Через полчаса кофе с коньячком сменяется просто коньячком, и меня вдруг прорывает.

Я вываливаю на подругу все, что накипело за последние недели. Рассказываю про мать и ее очередные упреки, про Анри и его недоухаживания, про Красавина — все в мельчайших подробностях, про скандал с сыном и про то, как теперь себя чувствую.

Надя слушает, не перебивая, подливает только коньяк и жестом призывает пить.

Я пью, но не пьянею, лишь злюсь с каждой рюмкой все больше и больше. На себя, на жизнь, на родителей, на всех вокруг.

— Вот, что я вечно неправильно делаю? — вопрошаю в слезах. Монастырская тяжело вздыхает и опрокидывает в себя остатки коньяка в рюмке.

— Да нет никаких “правильно” и “неправильно” в этой жизни, Ларис, — морщась, выдыхает она, взглядом ища, чем закусить. — Это же не учебник, в конце которого все ответы. Что для тебя самой лучше — то и нужно выбирать.

— А если на другой чаше весов дети?

— В каком смысле дети? — отставив со стуком рюмку, устремляет Монастырская вспыхнувший протестом взгляд. — Их эгоизм, капризы и уверенность, что родители им должны и обязаны? Так извините, это вопрос границ. И если их нет, самое время устанавливать. Да, тяжело, да, будут скандалы, непонимание. Но ты сама свою семейку спровадила, отсюда и проблемы. И они не решатся, Лар, пока ты не поймешь, что безграничная любовь к кому бы то ни было, хороша только на бумаге, а в жизни — верный путь к вот таким срывам. Мы ведь все люди, а люди по своей природе эгоистичны, как ни крути. И этот эгоизм так или иначе свое требует, даже, если ты его ногами забиваешь в угоду, бог знает чему. Почему же ты до этого никак не допрешь?

— Ну, вот такая я — непонимучая! — развожу руками с горьким смешком и тянусь к бутылке, чтобы снова наполнить рюмки.

— А тебя это будто бы и устраивает, — бросает Монастырская едко и прямо в цель. Потому что отрицать бессмысленно.

Устраивало. По разным причинам, но устраивало, а теперь пришло ощущение, будто внутри сидит вольный зверь, который сам себя загнал в ловушку и не знает, как выбраться.

— Да, — соглашаюсь вслух, — так спокойнее.

— Кораблю тоже в порту спокойнее, — парирует язвительно Монастырская, только я не очень понимаю мысль.

— И?

— И все блин! — взрывается она, как всегда слишком яростно воспринимая мое тугодумство и жизненную позицию. — На хрена он в порту-то стоять будет? Для других целей строили.

— Мы про какие корабли сейчас говорим? — допетрив, наконец, уточняю не менее иронично. — Про новые, только с завода? Ну, так к столетней разваливающейся лодке это вряд ли относится. Ей бы по уму, в порту стоять и не отсвечивать, пока она прямо в море на доски не развалилась.

— Лара, сорок лет — жизнь только начинается! Начни ее уже, наконец, не в парадигме “правильно — неправильно”, а банально “хочу — не хочу”! Просто, господи-боже-блядь, попробуй! Заблокируй мать, если не хочешь с ней разговаривать, Анри этого пошли, позвони своему мальчику и извинись, раз хочется!

— Он меня заблокировал, — отрезаю безапелляционно.

— И что? Долго его выцепить что ли? Щас позвоним, узнаем, где он тусит по… че там у нас за день недели? — пьяно икнув, решительно берется за телефон Монастырская.

К счастью, мне еще хватает трезвости, чтобы понимать провальность идеи.

— Спасибо, конечно, но мне уже хватило твоего “щас позвоним”. Повторять ошибку я не намерена.

— Ну и зря! Ошибки, между прочим, недооценены человечеством. Знаешь, как много открытий и неожиданных поворотов случается по ошибке? Да и в конце концов, что ты теряешь?

Я бы сказала, но Надя приблизилась к тому состоянию, когда аргументов против ее правоты быть не может.

Смешно, но мне требуется еще полдня коньячных посиделок, пьяного вечернего шопинга и абсолютно невменяемого посещения СПА-салона с диким хохотом и бутылками шампанского наперевес, чтобы прийти к тому же выводу.

Что я теряю? Слухи уже пошли, сын обиделся, жизнь то ли началась, то ли закончилась, а вот зуд под кожей никак.

— А давай это… позвоним твоему знакомому, — предлагаю, когда мы пьяные, но красивые и ухоженные идем к такси из СПА-салона.

— Дозрела, — одобрительно хмыкает Надька, расплываясь чеширским котом, и достает телефон.

Через пять минут мы едем в какой-то модный клуб, где боксерик отдыхает с друзьями.

Честно, я сама от себя в ахере, но разомлевший от алкоголя мозг говорит, мол, все нормально. Умница, отличная задумка, ты такая креативная, Лариса, продолжай!