27

На волне охватившей меня злости, негодования и досады, подписываю NDA и соглашаюсь на снисходительно-предложенную машину с водителем. Гордость, конечно, кипит, рвется изо всех сил наружу, но приоритетнее убраться поскорее из дома боксерика, чем пытаться что-то доказать людям с мышлением бабки на завалинке.

Конечно, желание поставить на место нестерпимо, с удовольствием посодействовала бы увольнению обоих, чтоб неповадно было рожи кривить, но многовато усилий ради тех, кого я вижу в первый и последний раз.

Надька бы наверняка сказала не зарекаться, но я для себя все решила еще час назад и теперь только убедилась в правильности этого решения.

Пусть по здравому размышлению боксерик мне ничего не должен, но все же эта недомолвка о многом говорит, даже, если “официальные отношения” всего лишь пиара ради. Хотя, судя по тому, как по-хозяйски блондиночка упала боксерику на колени, полезное там явно практикуют с приятным без обязательств. И черт бы с ними, я не осуждаю, люди вправе выстраивать какие угодно отношения, если их обоих это устраивает, только меня пусть не трогают. Я чертовски устала от геометрии в своей личной жизни. Хочу просто и без затей. Уже даже не прошу по-особенному и волшебно, но можно хотя бы чистоплотно и честно? Разве это так много?

Риторический вопрос. Никого не волнуют, чужие просьбы и желания. Люди просто гнут свою линию и втягивают в ненужные проблемы. И вот это злит больше всего.

Я ведь почти поверила, что в парне есть что-то человеческое, что-то искреннее, неиспорченное, на деле же — эгоизм и, похоже, желание разнообразить свой привычный рацион. Других причин не нахожу.

Зачем, в конце концов, такому парню, похожему на взрыв, на вспышку сверхновой, может быть нужна довольно скучная, замкнутая, застегнутая на все пуговицы, холодная женщина среднего возраста?

Спортивный интерес? Может, даже спор какой-нибудь? Все равно.

Подъезжая к дому, я себе клятвенно обещаю, что Богдан Красавин со мной больше не повторится. Хватит с меня хаоса! Всего ничего знаю этого мальчишку, а уже в травмпункте побывала, по туалетам и подсобкам поныкалась, до невминоза напилась, потеряла сумку, плащ, расположение сына и вишенкой на торте — едва не залетела в новости какой-нибудь желтой газетенки. Да у меня за десять последних лет событий меньше, чем за последние пару дней.

Будь я помоложе, может, это и выглядело бы весело, но в сорок смахивает на серьезный кризис. Стать одной их тех жалких теток, съехавших с катушек в попытке запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда — упаси, боже! У меня бизнес, взрослые дети, я не имею право делать из себя посмешище. А именно посмешищем я вчера и была.

Стыд и унижение вновь накрывают с головой, заставляя сжаться от воспоминаний о прошедшей ночи. Такая я в них жалкая, такая нелепая. Неудивительно, что боксерик послал разошедшуюся спьяну тетю-мотю с ее убогими потугами в сексуальность. Разнообразие разнообразием, а благотворительность — это уже совсем другое дело, не каждый сдюжит.

Сейчас бы посмеяться над собой, но не смешно это. Больно и грустно.

Как ни крути, от одиночества и собственной отверженности устаешь. Вопреки всему хочется тепла, хочется нежности, хочется любить, заботиться, как прабабушка когда-то учила: открыто, честно, чутко. Но, когда думаешь о моментах своей открытости миру, мечтаешь лишь об одном — прекратить существовать, потому что выворачиваешься наизнанку, выворачиваешься и каждый раз оказываешься совершенно беспомощен перед чужой беспечной жестокостью. Тебя легкомысленно разбивают на запчасти, а ты потом путаешь их местами в попытке воссоздать себя заново и живешь несуразным Франкенштейном, выстроившим вокруг крепость из обломков своей жизни и себя самого. А если только попытаешься с этим что-то сделать, ослабить контроль, как хрясь, и плюс тысяча новых кирпичиков к личной китайской стене, словно удар указкой по голове от раздраженного учителя, задолбавшегося повторять: “Быть постоянно начеку — лучшее решение”.

И оно действительно лучшее, но разрушительно-утомительное. И ничего с этим не поделаешь, раз другого не дано, раз по-другому просто не умеешь. Только смириться.

Поплакав тихонько, принимая душ, привожу себя в порядок и, попивая кофе на овсяном молоке, включаюсь в привычную рутину.

Звоню своей ассистентке, чтобы обсудить расписание и неотложные вопросы. Их за прошедшие два дня накопилась куча. Пообещав приехать в офис через час, набираю Монастырской.

Та отвечает далеко не с первого раза и таким жутким голосом, что мой на фоне этого пропитого скрежета кажется еще звоночком.

— Господи, ты жива? — не могу сдержать укоризны, хоть сама недалеко уехала. Но мне простительно, я раз в столетие выдаю коленца, а у Монастырской что ни неделя, то загул.

— Нет, затрахана до смерти, — с довольным, но звучащим крайне вульгарно, смешком хрипит Надька.

— Ну, рада за тебя. Все нормально?

— Угу. Ты как? Нашла своего красавчика?

— Нашла.

— О. И что? — тут же оживляется она, чем неимоверно бесит.

Не хочется признавать, но права мама: одни мужики на уме. Хоть бы озаботилась тем, что притащила подругу в клуб и бросила одну. Но зачем? Лариса же у нас ответственная, всегда держит руку на пульсе, с ней ничего не может случиться, кроме самоедства. И оно безусловно так, но раз в тысячелетие и палка стреляет.

Однако, высказывать это все нет никакого смысла. Такая уж Надька. Хорошо, что с этой ее стороной я встречаюсь раз в то самое тысячелетие. Волнует же меня сейчас другое.

— Почему ты не сказала, что у него отношения с какой-то певицей?

— О, Господи, да какие там отношения?! Обычный договорняк. Ее валяет какой-то политик, вот и прикрывают бреши, чтоб без палева, а мальчику пиар не лишний — типичная история, в тусовке это все знают.

Она говорит об этом так равнодушно и легко, будто о ерунде какой-то, а меня аж трясти начинает. Как у людей все так просто? Живут одним моментом и хоть ссы в глаза — все божья роса, плевать на последствия.

— В тусовке-то может и знают, а я вот ни сном ни духом. А если бы случился скандал? — чуть ли не рычу от раздражения, а Надька только сильнее подливает в его огонь масло.

— Если бы да кабы. Ну, и случился бы и что? Поговорили недельку, да и забыли.

— Надя, у меня сын-подросток! — взбесившись окончательно, повышаю голос.

— Не ори! — огрызается Монастырская и грубо добавляет. — Твоему сыну, как раз, не помешало бы встряхнуться, чтоб хоть по делу концерты устраивал.

— Знаешь че?! Иди на хер! Без тебе разберусь, что моему сыну помешало бы, а что — нет! — сбрасываю звонок и еще полчаса бегаю взад-вперед, не в силах утихомирить рвущий меня на части гнев.

Я все понимаю, Монастырская волнуется за меня, переживает и хочет, как лучше. Но указывать мне, как воспитывать моего ребенка и как к нему относиться — это уже перебор! Извините, этого я никому не позволю!

Однако, хоть я и считаю себя правой, ссора с подругой выбивает из колеи, вызывая дискомфорт и желание перезвонить, чтобы как-то разрешить конфликт. Но я все-таки сдерживаю себя.

Весь день проходит на нервах и повышенных голосах. Точнее — моего голоса на сотрудников. Я понимаю, что веду себя, как сука и надо быть снисходительнее к людям, и их косякам, но, определенно, не сегодня.

Приехавший на совещание Анри, замечает мое состояние и после недолгих уговоров, вытягивает на ужин.

Как ни странно, ему удается отвлечь меня от проблем, и мы хорошо проводим время за легкими разговорами об искусстве, книгах, забавных историях из жизни и набросках меню для нашего ресторана.

Время пролетает так быстро и незаметно, что даже не хочется расходиться. По дороге домой под веселый рассказ Анри о его поездке в Китай, меня окончательно отпускает, я вновь влезаю в свою привычную кожу, обретаю под ногами почву и становится так спокойно, что вдруг думаю, а может, все-таки стоит присмотреться, попробовать, чтоб не штормило и не тянуло на глупости?

Смотрю на Анри, на его сдержанную, благодушную улыбку, морщинки вокруг глаз и седину у висков, и идея "попробовать" отталкивает все меньше и меньше.

Словно почувствовав, какое направление приняли мои мысли, Анри, припарковавшись у ворот моего дома, поворачивается ко мне и, наконец, решается озвучить то, что давно витает в воздухе:

— Лори, я не хотел тебя раньше обременять своей симпатией, ты явно была не готова. Но сегодня мне показалось, что между нами что-то изменилось. Я прав?

Тяжело сглотнув, неуверенно киваю. Ответить отрицательно — испортить вечер, а я так устала от нескончаемого негатива. Да и, в конце концов, сколько можно быть одной? Пусть Анри не мой типаж, но разве это имеет значение в моем возрасте? Куда важнее, что этот мужчина выглядит, как правильный выбор адекватной женщины, ищущей свою тихую гавань.

А риски… Где их нет? С финансовыми, по крайней мере, довольно просто справиться. Поэтому, поразмыслив немного, соглашаюсь-таки на свидание и на прощание позволяю поцеловать себя.

Анри, как всегда, деликатен, легонечко прикасается губами к щеке. Модная, оформленная щетина щекочет кожу, отчего я невольно улыбаюсь, а потом едва не подпрыгиваю на месте, когда с моей стороны раздается требовательный стук в окно.

Вздрогнув, резко оборачиваюсь и падаю без страховки в горящую бездну, сдерживаемой ярости боксерика.