28

Раз, два, три… отсчитываю лихорадочные удары сердца, готовясь к чему угодно, но не к тому, что дверь с моей стороны откроется, и боксерик явно с дичайшим усилием возьмет свое бешенство под контроль.

— Привет, а я тебе уже заждался, — растянув губы во что-то среднее между улыбкой и оскалом, протягивает он мне руку, чтобы помочь выйти, всем своим видом говоря: “давай, если не хочешь сцен”. А я не то, что сцен не хочу, мне тупо страшно. Словно сделала что-то не то, словно у Красавина есть право вот так прожигать меня полыхающим взглядом и играть желваками.

— Это твой сын? — голос Анри за спиной звучит, как последний гвоздь в крышку моего гроба под названием “стыд-позор”.

Боже! Чувствую, как щеки заливает румянцем, чтобы в следующую секунду мертвенно побелеть.

— Вау, вот это манеры! Ты точно француз, мужик? — засмеявшись, беспардонно отвечает Красавин вместо меня, а мне хочется заорать дурниной. Никогда еще я не мечтала о телепорте так неистово. Даже сегодняшнее утро не идет ни в какое сравнение.

— Простите? — пригнувшись, хмуро вглядывается Анри в темноту позади меня, выдав, видимо весь свой максимум русского языка.

— Хуите, — отрезает боксерик и также по-русски говорит мне. — Выходи, пока этот дятел тебя в мои бабки не записал.

— Что? — меж тем возмущенно тянет Анри, и я понимаю, что надо что-то делать, иначе сцены не миновать.

— Анри, прости, пожалуйста! — повернувшись к нему, с приклеенной улыбкой спешу отвлечь и предотвратить назревающий скандал. — Я совсем забыла, что у меня встреча. Такой замечательный вечер получился, и просто вылетело из головы…

— Лори, ну что ты…

— Я позвоню тебе и договоримся о встрече. Прости, пожалуйста, что так все в спешке, но у меня у сына проблемы на тренировке и… в общем, мне пора, я и так заставила человека ждать. Прости! — тараторю на немыслимой скорости и выскакиваю из машины, боясь, как бы боксерик еще чего не выдал.

Анри выглядит озадаченным и явно что-то хочет сказать, и явно не только мне, но я не даю шанса: захлопываю дверь машины и с самой предупредительной из своего арсенала улыбкой машу рукой.

Уезжай, уезжай, уезжай, черт возьми! — повторяю, словно мантру и выдыхаю с облегчением, когда он заводит машину.

— Ты! — стоит ей только скрыться за поворотом, набрасываюсь на Красавина с рыком, пихая в каменную грудь. — Что ты здесь забыл?

— Как минимум, отдать тебе сумку и плащ, а вот что ты забыла рядом с этим долбоящером после ночи со мной, расскажи-ка! — схватив меня за руку и дернув на себя, цедит, хищно сощурившись.

Впечатываюсь с размаха в его подавляюще-сильное, мускулистое тело, и замираю, не дыша.

Глаза в глаза, прерывистое дыхание на коже и обжигающее прикосновение ладони к спине, и все — меня плавит изнутри, пробивает дрожью и горячечным желанием, а вместе с ним и стыдом.

Дура, он ведь мальчишка! Его даже с твоим сыном путают! — мысленно даю себе отрезвляющих лещей.

— Не твое щенячье дело! — дернувшись, пытаюсь вырваться, а главное — скрыть свое взбудораженное состояние, но боксерик впечатывает в себя еще крепче и, наклонившись, остервенело впивается зубами мне в щеку.

Сжавшись, вскрикиваю от шока, и Красавин сразу же разжимает зубы, зализывая укус, ей богу, как собака, отчего по коже пробегает табун колких мурашек. Это мерзко и в то же время настолько остро, что возбуждение царапает даже кости.

— Гав, блядь! — выдыхает боксерик и смотрит своими дикими, горечавковыми глазами с застывшей в горных хребтах свирепой грозой. — Рискни еще раз назвать щенком, и вся округа узнает, как тебе охуенно под ним, окажешься на четвереньках посреди вон той полянки.

Он кивает на пятачок у подъездной дорожки, а я, представив развратную картину, где меня ставят на колени и дерут на виду у всех соседей, тяжело сглатываю. Если десять часов назад мне думалось, что это все слишком для меня, то теперь не могу думать вообще, только огрызаться, как загнанное в угол животное.

— Да кем ты себя мнишь?

— Только тем, Капустка, кого ты умоляла трахнуть тебя. Рассказать, как ты выпрашива…

— Заткнись! Замолчи! — накрыв его бесстыжий рот ладонью, шиплю дикой, вздыбленной от смущения и стыда кошкой, но этому паршивцу все нипочем. Целует с звучным чмоком мою ладонь и, глядя в глаза с поддевающим баловством, проводит языком вдоль покрытого зеленкой шрама, заставляя все внутри ухнуть с огромной высоты.

— Ты совсем? — брезгливо одергиваю руку и вытираю о его белую футболку от Кельвин Кляйн, оставляя зеленоватые следы, но Красавин только расплывается в самодовольной ухмылке и паясничает:

— Чтоб не болело. Говорят, у собак лечебная слюна.

И вот как с этим мальчишкой разговаривать? Он подобно бурной, горной реке в паводок. Ни границ, ни берегов, зато напора через край. Топит, сносит, захлестывает, только и успевай отплевываться, и дышать.

— Что тебе от меня надо? Что ты привязался? — не выдерживая больше, вопрошаю чуть ли не отчаянно.

— Я же сказал, привез сумку с плащом, ты их в клубе вообще-то оставила. Пришлось попыхтеть, чтобы отдали.

— Как трогательно.

— Жопа твоя трогательная.

Он опускает ладонь с талии на ягодицу и бесцеремонно сжимает, будто оценивая или нарываясь.

— Мало тебе по роже вчера зарядила? Убери руки! Свою певичку будешь лапать! — рычу, забившись в сопротивлении со всей вспыхнувшей вновь яростью.

— Вот мы и подошли к корню проблемы. Ревнуешь?

— Не смеши.

— А я — да, — даже не сбив дыхание, пресекает он мои потуги и ошарашенную разворачивает к себе спиной, пеленая меня моими собственными руками.

Несколько долгих секунд мы стоим, замерев в этих странных объятиях. Я пытаюсь осознать сказанное, но это что-то на совершенно незнакомом.

Никто никогда не ревновал меня, никто не вдыхал запах моих волос так жадно и не хотел меня лишь потому, что я рядом. А боксерик почему-то хочет, абрис его желания, упирающийся мне в зад, чувствуется очень и очень хорошо. Он жестко и безапелляционно ломает все сомнения и скептицизм, и я не знаю, что с этим делать.

Я не умею быть желанной, не умею быть той, которую ревнуют, которую предпочитают кому-либо. Только женой, матерью, начальником и подругой, но не женщиной, которую хотят.

— Зачем ты побежала к лягушатнику? — шепчет Красавин, зарываясь лицом в мои волосы. — Испугалась и решила отмотать назад, как было?

— Испугалась? Что ты несешь?

— Конечно, испугалась, Капустка, — продолжает он тихо, будто не слыша меня. — Я ведь знаю, что под всеми этими хрустящими листиками, скрывается славная, хорошая до тошноты девочка. Мамина отличница, привыкшая все делать правильно и теперь страдающая от того, что захотела чего-то не укладывающегося в эти самые правила. Скажешь нет?

Не скажу. Ничего не скажу, ибо точно в цель.

— Еще недавно я была у тебя “мамочкой”, - не могу не съязвить.

— Я был идиотом. Не разобрался в ситуации, — ничуть не смутившись, пожимает боксерик плечами.

— Был? — хмыкаю ядовито. Красавин смеется.

— Вот за это ты мне и нравишься.

— Вот поэтому ты и идиот. Нормальным парням должны нравиться их ровесницы, а ты либо зажрался, либо у тебя какие-то девиации, что в любом случае мне не инте…

— Девиации? Торчать на красивую женщину — это девиация? — повысив голос, разворачивает он меня к себе лицом и смотрит, как на умалишенную. — Капустка, ты в себе?

— Я в себе, так что убери руки! Уже сто раз тебе говорила, но так и быть повторю — кобели, вруны и сосунки идут мимо!

— Пусть идут, я причем?

— Думаю, ты знаешь ответ, а если нет, то у меня нет лекарства от тупизма! — отрезаю раздраженно и вырвавшись, наконец, спешу к своему дому, но Красавин, хоть и не прикасается больше, не отстает.

— Серьезно? Тебе достаточно трепа какого-то левого мужика, чтобы сделать выводы?

— А что, твой менеджер врет? — доведенная до точки кипения, резко останавливаюсь и хлещу гневным взглядом в ожидании очередных оправдательных речей, которых в моей жизни было дохрелион и больше.

— Мой менеджер еще тот гондон, но туго знает свое дело и выкручивает все так, как удобно для моей карьеры.

— О, и что же он там выкрутил, просвети меня, пожалуйста, а то ночами спать не смогу? Хотя, знаешь, не утруждайся, мне плевать, какие там у вас отношения с этой певичкой. Изменяешь ты ей или нет. Ты поставил меня и мою семью под удар — этого достаточно! — выплевываю все свое негодование и горечь пустых ожиданий, зная, что сейчас боксерик опустит глаза, начнет мямлить оправдания, и для меня все кончится окончательно и бесповоротно.

Но, если Богдан Красавин и не оправдывал ожидания, то только худшие.