29

— Я не ставил тебя под удар! — цедит боксерик спокойно, хоть и явно сдерживаясь. Зачем? Черт его знает. Лично я бы давно послала замороченную тетку с кучей претензий, а он упрямый — гнет свою линию.

— Мой контракт с Айрой истек за неделю до того, как я ждал тебя в ресторане. Мне предложили сразу продлить, но я отказался, думал, у нас с тобой что-нибудь выгорит, а потом ты меня бортанула, я разозлился и… — он усмехается, отводя-таки взгляд, отчего все внутри меня сжимается в подступающем разочаровании, но звучит лишь очередной смешок, — короче, психанул я и согласился подписать новый контракт. Вчера ночью нас с Айрой должны были “заметить” журналисты, выходящими из клуба, утром пиар-отдел оценил бы реакцию фанатов на возобновление отношений, а сегодня вечером мы бы подписали контракт, поэтому дядя Сэми решил, что это дело решенное. Но я отказался еще ночью, объяснился с Айрой, а потом поехал за тобой. И чтобы без рисков, подождал, пока ты дойдешь до соседнего квартала. Так что извини, Капустка, но сделать из меня дерьмо у тебя не получится.

Он с кривой улыбкой разводит руками, а у меня на сердце становится легко-легко и невольно начинают цвести буйные сады радости, скандируя: “не разочаровал, не обманул!”.

Напротив, оказался ровно таким, каким виделось до встречи с менеджером, а может, даже лучше. Однако, из вредности все равно снисходительно тяну:

— И ты думаешь, я поверю на слово?

Приподнимаю бровь в ожидании взрыва и абсолютно обоснованного “иди ты на хер, задолбала!”. Но, видимо, у парня настойка пустырника вместо крови течет по венам, иначе и не объяснишь его смех, хотя вполне возможно, истерический.

— Как знал, что без пруфов к тебе соваться не стоит, — отсмеявшись, резюмирует Красавин, качая головой. — Ну, пошли. Буду доказывать.

Он кивает в сторону своей машины, и приходит моя очередь смеяться.

Ошарашенно. Неверяще.

— В смысле?

— В коромысле. Пошли, — Богдан берет меня за руку и ведет к своему джипу, пока я пытаюсь совладать с шоком. Сказать, что боксерик меня уделал — не сказать ничего.

Поразил, удивил и, что уж скрывать, очаровал.

Как ни крути, приятно, когда мужчина так заморачивается ради тебя. А уж Красавин заморочился по-полной, вручив мне потерявший силу, как он и сказал, неделю назад договор, следом за ним не подписанный новый и журнал недельной давности с заметкой о расставании.

Это смешно, нелепо, по-детски, но тем не менее, работает. Меня окончательно отпускает из тисков предубеждения, а от нахлынувшего смущения хочется провалиться под землю.

И как только у этого поганца так получается: в один момент плясать на могиле моих последних нервных клеток, а в другой быть настолько всепонимающим и будто бы знающим меня, как никто?

Даже не сомневаюсь, однажды он станет чемпионом мира. С такой бульдожьей хваткой и упорством просто-напросто не проигрывают.

И словно в подтверждение, забрав обратно свои “пруфы”, наверняка с подвохом иронично уточняет:

— Убедилась?

— Ну, допустим, — неохотно цежу, а сама едва сдерживаю улыбку.

Признать свою очевидную неправоту?

Умею, но практикую так себе — через губу. Однако, Красавина это не смущает от слова “совсем”.

— Отлично, — показательно хлопает он в ладоши и заявляет. — Тогда поехали, ты мне торчишь ужин, а за вчерашнее и весь сегодняшний сюр, не меньше пяти.

У меня аж рот открывается от такого поворота. Вот это мальчик разошелся!

— Угу. Сейчас, подожди только, крем принесу, а то лицо треснет, — язвлю чисто для острастки, прекрасно понимая, что отвертеться вряд ли получится.

— Ну надо же, вчера ты за мое лицо не сильно переживала, а мне между прочим, до сих пор больно, — не менее язвительно парирует Красавин и оттопыривает нижнюю губу, демонстрируя довольно приличную ссадину.

Я бы могла, конечно, включить суку-стерву и сказать, что сам виноват, но не получается, да и не хочется.

Не с ним. Не сегодня.

— Это запрещенный прием.

— С тобой другие не работают.

— Ну, спасибо, — неосознанно вдруг дую губы и тут же себя одергиваю, но Богдан, кажется, замечает и с улыбкой открывает передо мной дверь джипа.

— Садись.

— Куда? Поздно уже, мне на работу рано, да и я поужинала. Давай, завтра. Я освобожусь где-то…

— Не-не-не, Капустка, за дятла меня держишь? Тебе теперь веры нет, так что садись и не ломайся, как уцененный карандаш, ты мне должна. А ждать, как придурок, я больше не собираюсь. На одни и те же грабли — не моя тема.

У меня вырывается ошарашенно-возмущенный смешок, но что возразить не знаю и просто сдаюсь, хоть и понимаю, что неправильно это.

Ни к чему. Что нам строить? Высотку на ножках и колючей проволоки? Фундамент зыбкий, строители — идиоты, бюджет потратили на бесконечное сутяжничество.

Тем не менее, сажусь в машину. Хотя бы один вечер ведь можно позволить себе без плана, без мыслей о будущем, детях и всех вокруг?

Что, в конце концов, случится такого непоправимого, если я хотя бы разок побуду здесь и сейчас, и отвечу чем-то, кроме агрессии на столь стойкую, бескомпромиссную борьбу за мое внимание и время?

Что-то! Непременно что-то! Воет интуиция сиреной. И я, конечно, успокаиваю себя… Не ломиться же прочь из машины, как ненормальной, но все равно не могу не пробурчать, когда Богдан занимает водительское кресло:

— Не понимаю, зачем это нужно.

— Затем, что ты нравишься мне, а я — тебе. И даже не спорь! — заводит он двигатель.

— Не все в жизни зависит от “нравится или не нравится”, - не спорю, но не высказать свои сомнения — выше моих сил.

— Ну, вот и обсудим, посмотрим, — примирительно кивает Красавин и тянется к магнитоле, спрашивая. — Какая музыка нравится?

— Музыка? — растерянно повторяю от неожиданности. Такой простой вопрос, а я в смятении.

— Ну, да, музыка. Только не надо вот этот богемный пиздеж про классику и прочую модную лабуду накультуренных, чванливых балаболов, готовых восхвалять какую-нибудь бормотуху, если подавать ее в хрустальном графине, — словно прочитав мои мысли, морщится Богдан, а мне становится смешно и неловко, потому что я много раз была в числе тех самых “накультуренных”.

Так ведь проще и безопасней. Никто не осудит твой выбор. Классика — это проверенный вариант и стопроцентно хороший вкус, в отличие от Ласкового мая или Мадонны, в любви к которым почему-то стыдно признаться даже сейчас.

— Я не знаю, мне все равно, — сконфузившись, отмахиваюсь раздраженно, но Богдан лишь усмехается.

— Ладно, я листаю, а ты — останавливаешь на понравившемся, идет?

— Идет, — выдыхаю тихо, делая над собой усилие. Я не знаю, почему мне так неловко, но своими незамысловатыми вопросами Богдан Красавин, будто слой за слоем снимает с пресловутой капустки листы.

Через две радиостанции, словно по заказу, обнаруживается незабвенный “Vogue”, и я прошу оставить. Богдан, молча, без подколов и прочих ремарок добавляет громкость, а затем и скорость.

Мы несемся по вечернему Лос-Анджелесу, и Мадонна, словно поет для меня, обо мне:

“Когда ничего не ладится, ты жаждешь стать лучше той, кем ты являешься сегодня.

Я знаю, где бы ты могла найти спасительное убежище — оно называется танцпол…

Давай, танцуй Вог…”

Песня быстро заканчивается, мы снова играем в ту же рулетку с радиостанциями, и постепенно я расслабляюсь, хотя назойливая мысль, что надо бы что-то сказать, о чем-то поговорить нет-нет, да всплывает на поверхность вместе со страхом показаться скучной, неинтересной. Но стоит взглянуть на расслабленного Богдана, качающего головой в такт музыки, понимаю, что есть моменты, когда нет надобности заполнять паузы, нужно просто получать удовольствие от атмосферы, поездки, и молчания рядом с человеком, которому комфортно молчать рядом с тобой.

И я пытаюсь, правда пытаюсь побороть свои страхи и комплексы, но все равно не выдерживаю и, убавив громкость, спрашиваю:

— Куда мы едем?

— На пляж, — коротко отвечает Богдан, вызывая у меня удивление.

— Зачем?

— Будем наверстывать все, что ты упустила.

Я моментально краснею, ибо отсылка к вчерашнему нытью и истерике — очевидна и это последнее, что мне хотелось бы слышать. Но кто виноват?

— Нас могут увидеть и не так понять, — пытаюсь скрыть очередную неловкость за вполне насущной проблемой.

— Я не настолько популярен в отрыве от Айры, так что главное — чтобы ты поняла все правильно.