30

Что я должна понять?

На кой успешному, красивому парню немолодая, потрепанная жизнью, душная женщина, когда вокруг столько цветущих, веселых девчонок?

Нет, не пойму. Ни правильно, никак.

Конечно, вкусы и предпочтения у всех разные, но, по-мне, такие — максимально странные, заставляющие скептически поднимать брови и настороженно всматриваться, вспоминая Надькины рассказы про загадочное исчезновение Красавина на год и довольно высокое материальное положение явно еще не соответствующее доходу за спортивные достижения.

Да, он на слуху. Да, очень сильно интригует и подает надежды. Да, с ним крутят какую-то рекламу. Но за бой там вряд ли дают больше миллиона долларов с учетом спонсорских контрактов, трансляций, мерча и прочей рекламной фигни.

Не исключено, что у него есть свой бизнес, но когда ему им заниматься, если все силы брошены на чемпионский титул?

В общем, сплошные загадки, которые разгадать безусловно хочется. Женщина я или кто? Но зачем, если это все одноразовая акция?

— О чем задумалась? — впервые за последние минут десять нарушает Красавин тишину.

— Да ни о чем, просто удивлена, что ты молчишь всю дорогу, — отзываюсь уклончиво, но ничуть не вру. Я действительно удивлена. На свиданиях, если это, конечно, оно, люди, обычно, стараются либо узнать, как можно больше друг о друге, либо рассказать о себе любимом, а тут ни тебе избитых фраз типа “Расскажи о себе”, ни затертых вопросов ни о чем, лишь бы заполнить неловкую паузу. Мчимся, молча под музыку, словно уже тысячу лет знакомы, и самое странно, что даже мне в какой-то момент становится вполне комфортно.

— Даю тебе время освоиться, привыкнуть, — следует в очередной раз поражающий меня ответ.

Спрашивается, кто из нас здесь старше?

— Санта — Моника? — так и не придумав, что сказать, замечаю знакомый каждому, кто хотя бы раз смотрел голливудский фильм, пирс с огромным колесом обозрения.

— Ты только поняла?

— Задумалась просто. Но тебе не кажется, что это довольно клишированное место? Я думала, ты придумаешь что-то пооригинальнее, — не могу не наморщить свой богатенький, избалованный носик.

— А ты в этом клишированном месте-то хоть раз была, оригинальная моя? — припарковавшись, иронично интересуется Богдан и смотрит насмешливо, прекрасно зная ответ. Однако спелая дымка яблоневого румянца расходится по мои щекам не от очередного щелчка по богатенькому, избалованному носу, а от этого пусть и издевательского, но все же “моя”.

— Я не люблю скопление народа и всю эту туристическую суету, — насупившись, пытаюсь сохранить лицо, хотя это абсолютнейшая правда.

— Капустка, декабрь на дворе, какие туристы? Посмотри, на парковке мест сколько, для Санта-Моники это что-то небывалое.

Хочу съязвить, но вовремя торможу себя, понимая, что иначе буду выглядеть точно, как бабка Красавина. Но из машины все равно выхожу с недовольной моськой и ежусь от прохладного, тихоокеанского ветра.

— Я вообще-то на каблуках, — демонстрирую свои черные мюли на пяти сантиметровых “рюмочках” от Маноло Бланик. Да и вообще мой темно-синий, деловой костюм в полоску от Вивьен Вествуд для прогулок по пляжу вряд ли годится, даже если декольте приталенного пиджака довольно откровенно, а юбка с игривым разрезом от бедра.

— Не ворчи, неженка, на руках тебя понесу, если боишься ножки замарать, — ничуть не впечатлившись, отмахивается Богдан и, натянув на кепку капюшон толстовки, протягивает мне руку.

Представив, как мы колоритно будем смотреться рядом, едва не озвучиваю очередное “фи”, но тут же мысленно себя одергиваю: “ Да Господи- Боже, прекрати! Даже для тебя это запредельный уровень душноты!”.

И казалось бы, с чего? А вот поди, разберись. Как уже говорила, мое умение выражать собственные эмоции можно смело использовать в качестве пособия “как делать не надо”, плюс, наверное, что-то еще такое подсознательное вылазит: боязливое, оборонительное, готовое найти сто одну причину, чтобы оставаться отстраненной.

И я вроде бы уже дала себе зарок, что продолжения не будет, а все равно ершусь, шиплю и упираюсь пугливой кошкой, которую того и гляди искупают. Хотя может, оно и к лучшему: боксерик быстрее поймет, с кем имеет дело и, наконец, забьет на свои непонятные хотелки.

— Ну, пошли, — игнорирую его руку, понимая, что с таким настроем вряд ли из прогулки выйдет что-то хорошее, но что мне с собой сделать?

Это только на пьяную голову и в лихорадке эмоций все всегда легко, а вот так — сплошная неловкость. И почему нельзя быть вечно пьяным?

Словно в ответ на мои мысли Богдан ухмыляется и, неожиданно подойдя вплотную, заключает мое оторопевшее лицо в ладони.

— Вредина, — шепчет он с улыбкой и, на миг замерев в миллиметре от моих губ, проводит по ним кончиком языка, отчего перехватывает дыхание и, сердце, будто перестает биться.

Растерявшись, не знаю, что сказать, сделать. Глупо хлопаю ресницами и возмущенно открываю рот, не в силах осознать такую беспардонность. Долгов не в счет, он был мужем и многие его выходки воспринимались через призму супружества. Боксерик же чужой, а все равно плевать хотел на личные границы.

Наклонившись, целует. Медленно, вплетая пальцы в мои спутанные бризом волосы, ласково гладя затылок и мой язык своим, заставляя поплыть.

Поцелуй Красавина на сей раз другой. Не тот, что укус и ожог, не выстрел злости, не взмах клинка задетого самолюбия. Нет. Настоящая нежность, патока, бархат, томление, от которого все мое показное недовольство и спесь рассыпаются в пыль.

Ее сразу же уносит в океан, и я не выдерживаю, отвечаю: толкаюсь навстречу языком и едва сдерживаю стон от прошибающего насквозь томительно-сладкого удовольствия, чувствуя мимолетную улыбку на пухлых губах, которые тут же жадно втягивают мой язык и начинают ритмично посасывать.

Задрожав, хватаюсь за широкие плечи, боясь упасть, голова кружится и меня слегка ведет, но сильные руки тут же обхватывают за талию и прижимают к себе так плотно, так крепко, что бросает в жар и из перехватившего спазмом горла рвется что-то неконтролируемое.

Собственный стон режет слух, и становится так стыдно, что я тушуюсь. Пытаюсь сомкнуть губы, отстраниться, но Богдан не позволяет. Подхватывает меня, отчего я теряю мюли и, спустя пару шагов, впечатав в дверцу машины, целует глубже, лижет губы, с оттяжкой всасывая, местами задевая зубами и тут же проходясь по этому месту языком. Горячие ладони сползают на ягодицы и с силой сжимают, гладят, мнут. Так нагло, развязно, собственнически. Красавин вплавливает меня в свое разгоряченное, возбужденное тело и глухо мычит, показывая, что это нормально, что ему тоже нравится, что он тоже хочет.

И все… мой разум окончательное плывет. С новой жаждой сама вновь толкаюсь языком в мятно-сладкий рот и прижимаюсь еще крепче, буквально висну на напряженной шее, потираясь о крепкий стояк. Вульгарно, бесстыже, настойчиво. Потому что тоже хочу. Хочу дико, нестерпимо, как никогда.

Богдан хрипло стонет, посылая по телу горячую судорогу, что тягучей волной возбуждения разливается между ног. Я судорожно втягиваю воздух. Все во мне горит, полыхает пожарищем. Красавин отрывается от моих губ, соскальзывая на шею. Ласкает ее вздохом, взглядом, языком, слизывая бегущие по коже мурашки наслаждения, горячая ладонь обжигает бедро в вырезе юбке и медленно поднимается туда, где уже все готово и влажно ждет. Я задыхаюсь, растекаясь по двери джипа, словно растопленный мед по горячей ложке.

— Надо остановиться, — слышу, будто сквозь вату горячий шепот. — Я пиздец, как хочу тебя, Капустка, но ты ведь у меня славная девочка, да? С тобой так нельзя.

Я качаю головой, сама не зная, то ли соглашаясь, то ли нет. Красавин смотрит жадным, потемневшим до черноты взглядом и меня ломает от жажды большего. Тянусь сама к зацелованным губам, на которых баючится бесноватая улыбка, и мы снова целуемся, как сорвавшиеся с цепи. Мокро, глубоко сплетаясь языками, пока мой жакет не оказывается расстегнутым и пышущее вожделением тело ни пронизывает холодным ветром, вызывая лихорадочную дрожь.

Всхлипываю, и Богдан замедлив поцелуй, с чмоком и тянущейся ниточкой слюны, которую он тут же слизывает, отрывается от моих губ.

— Пойдем, — выдыхает он хрипло, загнанно дыша и, взяв меня за руку, ведет куда-то на пляж, а не на пирс, как собирался ранее. Я же, будто пристукнутая, иду следом абсолютно безропотно. Босая, растрепанная, забывшая враз обо всех “но”, пока Красавин не начинает раздеваться прямо на ходу.

— Ты что творишь? — оглянувшись на сидящих неподалеку людей, спрашиваю ошарашенно, когда он бросает кепку и толстовку на песок, а следом стягивает футболку и штаны, являя миру свое идеальное, выпестованное годами тренировок, тело и откровенный, натянувший белые боксеры, стояк.