42

— Заеду за тобой через часик, нормально будет? — спрашивает Богдан, позвонив мне сразу по возвращению в Элэй.

Я сижу в своем офисе в Вествуде, обложенная кипой документов на подпись, смотрю с высоты пятнадцатого этажа на кишащий студентами бульвар и прихожу в ужас от мысли, сколько внимания привлечет появление Красавина.

Как бы он ни отрицал, а узнаваемость у него среди молодежи и, уж тем более, фанатов бокса есть и хорошая. Попасть в их фокус — последнее, что мне нужно. Однако, в очередной раз талдычить об огласке, душнить и портить радость предстоящей встречи совершенно не хочется.

Я ведь ждала этого звонка. После того раза пару дней назад сама я больше не звонила. Боялась показаться навязчивой, чувствуя себя при этом школьницей, которой неловко писать первой: вдруг тогда парень решит, что ее интерес больше, чем его.

Насколько это близко к истине, понятие не имею, но я не намерена раскрывать заведомо проигрышную карту. Тем более, когда Красавина так закрутили дела, что он едва успевал послать пару коротких смс.

Знаю, это до невозможности глупо и по-детски, но что я могу сделать? Себя в один миг не переделаешь. Вот и скучаю тихо, радуюсь, молча и отвечаю уклончиво:

— Не нужно заезжать, я на машине, просто скажи, куда подъехать.

— Это сюрприз, так что не обсуждается. Машину твою отгонит мой ассистент, просто дашь ему ключи.

Черт! И вот как тут казаться милой и без загонов?

Видимо, только предпринимая еще парочку безрезультатных попыток, чтобы в конечном счете услышать недоуменное:

— Ло, в чем дело?

Мысленно ругнувшись и чувствуя себя заведомо виноватой, невольно огрызаюсь:

— Я ведь уже говорила, что не хочу огласки. Тут полно студентов, туристов и…

— Окей, я понял, не заводись, — тормозит меня Богдан и с шумом втягивает воздух, явно призывая себя к спокойствию. — Сейчас скину адрес, приезжай. Тут никого не будет, так что не волнуйся.

Он говорит ровно, а мне кажется, что энтузиазма в голосе стало на порядок меньше, и от этого все внутри сжимается.

В аэропорт Боба Хоупа в Бербанке мчусь, гонимая лишь одним желанием — загладить вину и как-то исправить испорченное настроение. Я совершенно не думаю, что меня ждет и куда мы, судя по всему, полетим. Мне просто хочется увидеть Богдана и…

Застыть истуканом, не поднимая глаз, пока он уверенно преодолевает расстояние между нами. Внутри все искрит, трепещет от предвкушения и осознания, насколько я соскучилась. Мне хочется, как в тех фильмах побежать навстречу, броситься на шею, смеясь и целуясь, но что-то, как всегда, не дает. Сковывает по рукам и ногам, отчего лицо приобретает еще более постное, чопорное выражение.

Господи, ну почему ты такая деревянная? Ну, улыбнись хотя бы, покажи, что рада! — силюсь растормошить себя, мысленно коря, как это делал всегда Долгов, называя мумией с эмоциональным диапазоном зубочистки. Но увы, будто блок какой-то стоит. Ни взломать, ни подобрать пароль. Только поджимать еще сильнее губы и трещать по швам от марсианского шторма внутри зубочистки.

— Ну, привет, вредина, — улыбается Красавин, без лишних расшаркиваний заключая мое лицо в свои мозолистые от штанги и турников ладони. Он по традиции весь в черном, безразмерном, поглощает меня, словно туча луч света и одним своим присутствием сводит все мои переживания в ноль. Я смотрю в эти лукавые, смешливые глаза, в которых нет ни грамма осуждения или раздражения, и меня как-то разом отпускает из тисков скованности и отчуждения.

— Привет, — выдыхаю с улыбкой, которая без всяких усилий расцветает подобно цветку в весеннем тепле. — Как ты?

— Как Спящая Красавица: жду — не дождусь свой поцелуй.

Раскрасневшись, смеюсь, но все равно приподнимаюсь на носочки и легонько касаюсь подрагивающих в улыбке губ. Вплетаю пальцы в короткий ежик на затылке и льну всей собой.

Пусть я не привыкла проявлять инициативу, но сейчас хочется. Хочется втягивать заполняющий собой все пространство сочный, по-пацански дерзкий запах чего-то хвойно-цитрусового. Хочется медленно, играючи касаться языком приоткрытых в ожидании губ, посасывать их по очереди, ощущая сладковатый холодок мяты и растекающееся по телу густое, обжигающее, как горячий воск, томление.

Втянув с шумом воздух, углубляю поцелуй и едва сдерживаю стон от ответного влажного толчка. Богдан сгребает меня в охапку, чуть присаживаясь. Предплечьями подхватывает под ягодицы и приподнимает, отклонившись назад, отчего я успеваю лишь громко выдохнуть, прежде чем Красавин жадно сминает мой рот мокрым, глубоким поцелуем, от которого голова идет кругом, а тело начинает гореть, воспламеняемое искрами удовольствия.

В эту секунду я забываю обо всем. Есть только наши сплетающиеся языки, пошлые чмоки, одно рваное дыхание на двоих и дикая потребность быть ближе, от которой хочется скулить в сильных руках, алчно вжимающих меня в натренированное, мощное тело, под которое я бы без раздумий легла сейчас. Но я лишь стекаю по нему, проезжаясь животом по уже возбужденному члену, от чего меня прошибает высоковольтным разрядом, а низ живота стягивает горячим жгутом. Одна мысль, что Богдан так сильно хочет меня, жаждет и уже готов, доводит до сумасшествия и безбожно мокрых трусиков.

Кончики туфель касаются асфальта, но я не чувствую опоры под дрожащими ногами, теряюсь за глубокими поцелуями, напористыми толчками языка и бесцеремонно-скользящими по моему телу горячими ладонями. Мне так хорошо…

Так невыносимо, до дрожи хорошо, что я бы не останавливалась, но проклятого воздуха не хватает, и постепенно поцелуй из остервенело-неистового становится тягуче-медленным, прерывистым.

Богдан скользит губами по шее, проходится по ней широким мазком языка, вызывая у меня мурашки, и мычит от удовольствия, бесстыдно потираясь эрекцией о мой живот и тиская меня за задницу.

— Соскучилась по своему щеночку, Капустка? — по-тигриному бархатисто урчит он, не сводя с меня дразнящего, заволоченного туманом вожделения взглядом. Я хмыкаю, не видя смысла что-либо отвечать. Это “своему” растекается теплым, мягким елеем внутри. Необъяснимо приятным и вместе с тем явно ничего не значащим.

Наверное, другая женщина как-то поддержала бы атмосферу, пококетничала бы, но я слишком смущена и… я — это я: зажатая, закомплексованная зубочистка.

Честно, мне до сих пор не верится что так вообще бывает. Что страсть может быть настолько сильной, что в самом деле затыкает голос разума и превращает человека в нечто настолько нуждающееся, бесстыжее, ведомое одними инстинктами. Даже сейчас до конца не осознаю реальность и чисто на автомате спрашиваю:

— Что мы тут делаем?

Богдан усмехается, прекрасно поняв мой маневр, но ничего не говорит. Просто протягивает руку и ведет меня на взлетную площадку со словами “обретать свободу”. Я вздергиваю бровь, а потом вижу вертолет и пилота, и мне тут же хочется отстегнуть насмешливую ремарку о клише, но пилот вдруг представляется профессиональным инструктором, который проведет тридцатиминутный инструктаж перед спаренным полетом, и насмешки, как не бывало.

Представив себя за штурвалом высоко в небе, начинаю с ужасом отнекиваться. Я же, черт возьми, уроню этот вертолет! Но Богдану Красавину по боку все аргументы, давит своими, и хоть ты тресни! Вообще с настолько подвешенным языком стоило бы пойти в политику, а не в спорт. Заболтать боксерик умеет так, что я сама не понимаю, как оказываюсь-таки за штурвалом. Внутри все дрожит от ужаса, меня бросает то в жар, то в холод, а пульс того и гляди пошлет к черту все референтные значения, и то, что Красавин прошел обучение в авиационной школе, и получил свидетельство пилота, меня ничуть не успокаивает.

Мандражирует, как припадочную, а стоит только завести двигатель, как сердце и вовсе обрывается. Хочу дать заднюю, попросить остановиться, но мы взлетаем. С глазами по пять копеек впиваюсь напряженным, дрожащими пальцами в штурвал и, наверное, первые минут пятнадцать не дышу. Слушаю грохот своего одичавшего сердца, но спокойный голос Богдана, подсказывающий, что и как нужно делать приводит в чувство. Вскоре и вовсе понимаю, что ничего сложного нет, когда тебя страхует профессиональный пилот и, собственно, делает основную работу. Постепенно меня отпускает из адреналиновых тисков, и на смену приходит откат.

Я смотрю на пылающий в сумерках Лос-Анджелес, лазурь побережья, и от восторга дух захватывает. Неконтролируемый смех рвется из меня наружу, когда мы взмываем к облакам, и я не могу держать в себе эту эйфорию. Смеюсь, радуюсь и таки да, ощущаю это дикое, неописуемое чувство свободы.