43

— Отпустило? — перекрикивая шум, спрашивает Богдан с улыбкой. Не подозревая подвоха, киваю и тут же слышу задорное. — Тогда повеселимся немного.

В каком смысле «повеселимся»? — мгновенно насторожившись, хочу спросить вслух, но не успеваю.

Вертолёт начинает набирать еще большую высоту, а потом резко уходить в пируэт. Ощущение падения заставляет мои надпочечники выбросить ударную порцию адреналина. У меня обрывается сердце и, не контролируя уже ни черта, я просто- напросто визжу, зажмурившись, как маленькая девочка и бросив рычаг управления на произвол судьбы.

Красавин заливисто хохочет от восторга, а я, дрожа и вспоминая все известные мне молитвы, обещаю, что убью его, если, конечно, он не превратит нас всмятку раньше.

К счастью, спустя минут десять-пятнадцать смертельных трюков, мы все-таки живые приземляемся на каком-то уединенном пляже в колыбели из скал, и я, едва переведя дух, гневно срываю с себя наушники.

— Ты! — бросаюсь на Красавина, перегнувшись через центральную консоль, но Богдан, конечно же, уклоняется и со смехом выскакивает из кабины управления.

Мне с непривычки требуется куда больше времени, чтобы разобраться с ремнем безопасности, дверью и банально не порвать юбку, выпрыгивая следом. Задачка — та еще, но она распаляет еще сильнее мое негодование и желание получить сатисфакцию за сожженные напрочь нервы. Не думая ни о чем, скидываю туфли, задираю юбку и несусь по песку бешеной фурией. Хохот Красавина и дразнящие маневры только подстегивает мою жажду крови.

Богдан бегает в полсилы, крутится юлой вокруг меня, провоцируя и подстегивая, а я ведусь, как дура. Адреналин все еще кипит в крови, жаждет выхода, и остановить эти нелепые салочки не представляется возможным, хоть на задворках разума и маячит здравая мысль, что пытаться догнать профессионального спортсмена — занятие, неизбежно обреченное на провал.

Впрочем, вся моя жизнь — череда бесполезных усилий. Но сейчас они, как ни странно, увенчались неожиданным успехом: ветер надув парашютом широченную футболку Красавина, позволил ухватиться за нее. Дернув со всей силы, отчего ворот трещит по швам, валю-таки поганца на песок.

Удивленно — недоуменное лицо заставляет меня чуть ли победно не завизжать, но злость сильнее.

— Сволочь! Ты вообще понимаешь, как я испугалась! У меня чуть сердце не разорвалось! — забыв о всякой субординации и то, что насилие не лучший способ взаимодействия с людьми, выплескиваю весь накопившийся стресс, колотя Красавина, куда придется, на что этот дурак выставляет блок руками и заливисто хохочет в своей глухой защите.

Не выдержав, пытаюсь разомкнуть его руки, но в итоге, потеряв бдительность, получаю аккуратную подсечку и рывок. Вскрикнув, падаю, но подхваченная, мягко приземляюсь на крепкое тело.

Красавин сразу же пеленает меня руками и ногами, как буйно-помешанную и довольно лыбится, глядя мне в глаза.

— Пусти! — чуть ли не рычу, представив, насколько нелепо это выглядит со стороны.

— Чтоб ты вторую руку располосовала? — насмешливо интересуется. — Прости, Капустка, но твои вспышки агрессии добром не заканчиваются. Так что полежи, передохни, целее будешь.

— Я тебе сейчас так передохну! — продолжаю дергаться в агонии от пережитых ощущений, но Богдан словно удав опутывает мое ерзающее, сопротивляющееся тело, а потом и вовсе, перевернувшись, подминает под себя.

И все — приплыли. Внутри будто тумблер переключается. Застываю раскрасневшаяся, растрепанная и дышу прерывисто, ощущая себя испуганной ланью, начинающей осознавать, где она, кто и что творит…

— Ш-ш, — будто услышав мою зарождающуюся панику, рокочет Красавин, гипнотизируя меня пристальным взглядом, от которого все то, кипяще-бурлящее под кожей обжигающей волной окатывает меня изнутри так и не нашедшим выхода желанием.

Я смотрю в красивое лицо, чувствую тяжесть и необузданную мощь молодого, полного энергии мужчины, и все внутри меня начинает дрожать, влажно откликаться и хотеть. Дико, бездумно и нестерпимо. Томящаяся уже которую неделю похоть, будто безжалостный коллектор бьет со всей дури в голову, требуя свое. Оно, помноженное на пережитый страх, не оставляет мне шансов.

Притягиваю Красавина за затылок и впиваюсь грубым поцелуем, шепча:

— Сволочь.

Сволочь нагло усмехается мне в губы и углубляет поцелуй, мокро сплетая наши языки, наваливаясь на меня всем весом своего пышущего жаром и вожделением, мускулистого тела, отчего удовольствие разливается сладостью и колет маленькими иголочками между ног.

Я хочу. Так сильно хочу Богдана в себе, что невольно выгибаюсь навстречу его моментально твердеющему паху. То, как быстро он возбуждается без всяких стимуляций до ужаса льстит и тешит мое женское самолюбие, хоть я и понимаю, что дело отнюдь не во мне. Просто Красавин молод, здоров и в силу профессиональной деятельности тестостерон сочится у него из каждой поры, но мне все равно приятно быть той, из-за которой такой мужчина полыхает страстью. Приятно, как он загнанно дышит, трахая мой рот своим языком. Приятно, как его горячие ладони блуждают по моему телу. Нежат его, ласкают, трогают, скользят по бедрам, сдвигая подол юбки на пояс. Влажные трусики обдувает ветром, и я ежусь, покрываясь мурашками.

— Раздвинь ножки, детка, — выдыхает хрипло Богдан, отрываясь от моего зацелованного, горящего рта и, не дожидаясь, когда я осознаю сказанное, нетерпеливо втискивает колено между моих бедер и, подхватив меня под ягодицы, врезается эрекцией прямо туда, где все для него готово и пульсируя, влажно ждет.

От накатившего удовольствия темнеет в глазах и хочется скулить, пошло выпрашивая еще.

Очередной толчок, спрятанного под тканью спортивок члена обжигает сладкой волной новой блажи и служит источником взаимного мычания, которое мы топим в диком, неистовом поцелуе. Красавин вылизывает мой рот с таким упоением и кайфом, что я едва успеваю отвечать. Сосу его язык, лижу губы, кусаю и задыхаюсь от наслаждения, отчетливо чувствуя контур головки члена, скользящего по моими мокрым насквозь трусикам. От этой стимуляции, все тело горит, ломает. Это так ново, остро и в то же время изматывающе, что сама не понимаю, как из горла рвется протяжный, мучительный стон.

— Вот так, да, детка, не сдерживайся, покажи, как тебе хорошо со мной, — поощряет Богдан и скользит кончиком языка вниз, к горлу, прихватывает слегка кожу зубами, вызывая дрожь и озноб.

Я впиваюсь ногтями в мускулистые плечи, явно оставляя вульгарные следы, как впечатлительная малолетка, но ничего не могу с собой сделать, кажется, если не выпущу на свободу это дикое, звериное, меня просто-напросто разорвет.

Красавин на это лишь усмехается и порхающими мазками языка скользит вниз к ключицам. Нетерпеливо дернув пуговицы жакета, он спускает бретели моего шелкового топа и тут же припадает ртом к груди: лижет соски, сосет, прикусывает, а меня просто выгибает от экстаза.

Грудь всегда была моей слабостью. Вот только раньше прикосновения к ней ощущались скорее болезненной щекоткой, нежели чем-то приятным, теперь же абсолютно неконтролируемым кайфом, рвущимся из меня вздохами и бессвязным шепотом. Я мечусь по песку, с широко разведенными ногами, вся нараспашку, сочащаяся, порнографически распахнутая перед Красавиным, подставляющаяся под медленные фрикции его мощных бедер и трущаяся о каменный член, будто мартовская кошка, желающая лишь одного — ощутить его в себе. Однако, когда Богдан, оторвавшись от моей груди, сдвигает кружево трусиков в бок, я не сразу понимаю, что последует, пока он не спускается поцелуями ниже и не проводит языком от пупка к лобку. Несмотря на свое разнеженное, совершенно невменяемое состояние, реагирую мгновенно, сдвигая дрожащие колени.

— Не надо.

Богдан всклоченный, распаленный с припухшими губами и пьяным взглядом, смотрит несколько секунд непонимающе, а потом предпринимает попытку добиться своего, целуя мои ноги и аккуратно пытаясь их раздвинуть.

— Я же сказала, — цежу раздраженная не столько бесцеремонностью, сколько собственной неуверенностью.

— Капустка, я пиздец, как хочу тебя вылизать…

— Нет!

— Просто поласкаю языком…

— Не сегодня, Богдан.

— Почему? Стесняешься?

Мне хочется взвыть. Что же ты такой дотошно-настойчивый?!

Дело не в том, что я стесняюсь, просто, чтобы чувствовать себя более — менее комфортно с мужчиной, мне нужно быть уверенной, что все идеально, а после целого дня в офисе, не приняв перед сексом душ, нет-нет, да лезут в голову сомнения.

Не дождавшись от меня ответа, Красавин приходит к собственным выводам.

— Капустка, ты, оказывается, такая недотрога у меня. Если бы не знал, что в разводе, решил, что до меня у тебя никого не было, — насмешливо резюмирует он и, подавшись вперёд, обхватывает мое лицо рукой, сжимает щеки и напористо целует мои сложенные в трубочку губы, таки преодолевая сопротивление и разводя коленочки.

Я мычу в поцелуй, но Красавину хоть бы хны. Прерывается на мгновение и шелестит развязно:

— Ш-ш, только пальцами, легонечко, как девочку. Ты же хочешь… течешь вся…

Он касается меня между ног и начинает медленно поглаживать, пуская по венам жидкий огонь сладкого томления и нарастающего с каждым движением пальцев, удовольствия.

И все, все возражения сходят на нет. Я безмолвно открываю рот, иссушаю его немыми стонами, глядя в голодные, потемневшие от вожделения глаза. Богдан сорвано дышит и маниакально следит за мной, продолжая сжимать мои щеки, что с одной стороны смущает, а с другой — возбуждает до предела, ибо вот так открыто наслаждаться сексом перед мужчиной и разделять с ним свою животную, неконтролируемое суть, ощущается куда интимнее, чем сам секс.

— Хорошо, моей девочке? — мурлычет Богдан, скользя кончиком носа по скуле, с шумом вдыхая мой запах. — Вкусно пахнешь и на вкус тоже наверняка вкусная. Я бы с удовольствием трахнул тебя языком, детка. Нежно-нежно… Или ты хочешь грубо? Как ты хочешь, Капустка?

Он продолжает еще что-то нашептывать, но я слышу лишь пошлые, хлюпающие звуки ласкающих меня пальцев. Богдан начинает ускорять темп и слегка проникать в меня на одну фалангу, отчего я окончательно теряю себя и начинаю протяжно постанывать, сама насаживаясь на указательный и средний пальцы. Меня кроет, как никогда. И все становится по боку, кроме подступающего лавиной оргазма. Красавин жадно целует меня и выдыхает прямо в рот:

— Давай, детка, покажи, как тебе охуенно со своим Щеночком.

И внутри меня обрываются незримые тросы, отправляя в сумасшедший, эйфорический полет, от которого я припадочно дрожу и плачу, не в силах осознать происходящее. Мне хорошо, впервые так примитивно на физическом уровне хорошо и от этого становится хорошо и ментально. Потому что я впервые кончила не от того, что придумала в своей голове сценарий и своего идеального мужика, которого приятно представить вместо того, который перетрахал все, что движется, но так и не смог удовлетворить собственную жену, а благодаря тому, которого действительно захотела и который, забыв о себе, сделал все, чтобы мне было с ним в кайф.

Кстати об этом…

— А ты? — выдыхаю хрипло, не до конца еще придя в себя, когда Богдан подхватывает меня на руки и несет к вертолету.

— А что я? Перебьюсь, перед боем полезно. Или хочешь предложить свою помощь и поработать ротиком или ручкой? — дразнится он, но поскольку у меня совершенно нет сил даже ворочать языком, не то, что показушно негодовать, просто выдаю:

— Ну, я могла бы.

И я действительно могла бы. Более того, мне даже хочется: коснуться, приласкать, сделать нуждающимся. Честно, я ожидала, чего угодно на свое предложение, но уж точно не то, что прозвучало в ответ.

— Значит ли это, что ты согласна на отношения со мной?

Что? — моментально прихожу в чувство.

Как у Красавина вообще одно из другого вытекает? Да и в целом…

— А тебе нужны отношения?

— А ты разве из тех, кто трахается просто так?

Что ж, резонно, конечно, но опять же мне не дает покоя уже набивший оскомину вопрос.

— Зачем тебе я?

Богдан, усмехнувшись, качает головой, будто говоря: “Женщина, ты неисправима!”, но вслух в своей снисходительно — покровительственной манере произносит:

— Затем, чтобы, носить тебя на руках, говорить о всякой херне, целовать твой маленький, ядовитый ротик, кормить картошечкой, трахать, как девочку-целочку, и любоваться твоими веснушками. Этого мало?

У меня внутри начинает легонечко трепетать, щеки розовеют, в горле встает ком, а на языке крутится: “Не мало. Но достаточно ли?”. Конечно, не попробовав, не узнаешь, но вот отношения…

Какие у нас могут быть отношения?