44

— Итак, что мы делаем? Может, что-то новенькое? Как говорится: новый мужик — новая причёска? — играя своими татуажными бровями на полном, чернокожем лице, предлагает Мамочка Доу — один из самых востребованных стилистов в Элэй и просто крутая тетка, попасть в списки клиентов которой, мне посчастливилось только благодаря Надюше.

— Кто тебе сказал, что у меня новый мужик? — мгновенно напрягаюсь.

Только слухов мне не хватало. Хоть мамочка Доу и была своим в доску человеком: стилистом-колористом, подругой и психологом в одном лице, у которой все было строго и конфиденциально, через ее огромные ручищи с ярким маникюром и короткими, похожими на сосиски пальцами, проходит большая часть светской тусовки, и сплетни она знает из первых уст.

— Рыжуля, мне ничего говорить не надо. У тебя на лице все написано. Такие горящие огнём глаза и сытую мордаху, помолодевшую лет на десять никакими инъекциями не наколдуешь, кроме животворящих от толкового мужика.

Она подмигивает, а я не могу не улыбнуться, с удивлением признавая — счастье решает.

За неделю «отношений» с Красавиным поспала я в общей сложности часов двенадцать, съела столько, сколько не съедала за месяц, про тренировки вообще забыла, но, тем не менее, каждый второй не забывает упомянуть, что я похорошела.

Глядя на своё отражение, перемен, если честно, не вижу, но со стороны, как известно, виднее.

— Ну, да, появился кое-кто… — признаюсь нехотя, безбожно краснея.

Не знаю почему, но мне неловко. Как будто стоит озвучить, и все сразу узнают, с кем у меня отношения, и какая у нас разница в возрасте.

Мамочка Доу, конечно, не осудила бы. Напротив, она так и советовала, когда с горем пополам разговорила и узнала в общих красках мою ситуацию. Но я не готова обсуждать наши «отношения» с Красавиным, да и огласки боюсь в достаточной мере, чтобы быть беспечной и болтать о происходящем налево и направо.

Впрочем, болтать пока особо и не о чем. За прошедшую неделю виделись мы в основном ночью.

Выздоровев, Богдану нужно было наверстывать. Горело куча контрактов, Красавин мотался на съёмки и по каким-то шоу, на носу был важный бой, и Богдан усиленно к нему готовился, подогревая интерес публики и тренируясь, как сумасшедший. Тем не менее, каждый вечер ждал меня в каком-нибудь уединенном месте, одетый подобно агенту 007 во все чёрное, безликое, с натянутой низко кепкой. Видно было, что ему вся эта конспирация претит, но он ничего не говорил.

Я же в этой скрытности наоборот находила своеобразную романтику, будто у нас есть что-то, чего нет ни у кого вообще.

Знаю, такие мысли больше подходят малолетке, чем сорокалетней женщине, но у нас вообще все как-то так складывается — по-подростковому: пикники под звездами, самые последние ряды в кинопаркинге, прогулки за ручку, разговоры обо всем, море поцелуев и сумасшедшие ласки на заднем сидении авто.

Смешно, но за неделю с Красавиным у меня больше оргазмов, чем за всю мою сексуальную жизнь. Не знаю, с чем это связано, ничего сверх он не делает, но рядом с ним меня просто разматывает в сопли, голова отключается, все мысли сгорают в диком огне безудержного «хочу» и ничего не остаётся, кроме потребности: сильнее, глубже, быстрее и плевать, что красные дни решили напомнить о себе раньше времени.

Конечно, «плевать» стало не сразу, махровое «стыд-срам» по отношению к обычной физиологии, само собой, вылезло, и я не знала, что делать. Планы-то после полётов были серьёзные: перейти, скажем так, во взрослую категорию и показать, что дело вовсе не в том, что я скромняшка-стесняшка, а просто готова не была, но, видимо, не зря говорят, хочешь рассмешить Бога — расскажи Ему о своих планах.

Он там наверху наверняка ухохотался, наблюдая за моими метаниями, пока я решала, как же мне выйти из положения красиво, чтоб не прослыть в очередной раз недотрогой и в то же время не раскрыть «постыдный» факт. Мотало меня от «придумать что-то не настолько интимное» до «сославшись на работу, отложить встречи до конца цикла». Но поняв, насколько это тупо и по-детски, аж захотелось покрутить самой себе у виска. Быть настолько замороченной — это уже ни в какие ворота.

В итоге неимоверным усилием воли я таки пошла на очередное свидание и, когда поцелуи стали переходить во что-то более серьезное, сказала все, как есть, на что получила абсолютно непринужденное “не проблема, детка”. И для Красавина в самом деле оказалось не проблемой запрет на секс.

Он целовал меня до головокружения, вылизывал мою шею, сосал грудь, отвешивая знакомые до боли комплименты, что поначалу триггерили, а после стали заводить еще больше, напрочь отключая мой разум и все страхи. Мне становилось плевать, что мы на какой-то парковке, что я на кучу лет старше, что на мне костюм и чулки. Я, как безбашенная студентка седлала Красавина на заднем сидении и терлась дикой, нуждающейся кошкой, проезжаясь промежностью по вздыбленной ширинке, доводя нас до состояния неконтролируемой жажды, после которой вся моя шея цвела, подобно маковому полю, а бедра и ягодицы хранили отпечатки пальцев Красавина в попытках сдержаться. Глядя на них утром, я приходила в ужас, сразу начинались думки, сомнения и желание все прекратить, ибо эта потеря контроля пугала до чертиков, и в то же время манила, подсаживала на себя, как на чистый колумбийский. Поэтому вечером я все равно, хоть и оглядываясь по сторонам, садилась в машину Богдана, и все повторялось снова только еще развязнее, еще безудержнее под пошлый, томный шепот, все более громкие стоны и взаимный оргазм.

Зачем эти пубертатные тисканья Красавину, когда вокруг столько согласных на все молодух? Черт его знает, он каждый раз отвечал то шутками, то закатыванием глаз, будто я не понимаю элементарных вещей. А я действительно не понимаю.

Что в таком человеке, как я, может нравиться? Это же сплошной геморрой! Допускаю неприступность, как вызов, но и та пала, так что наши встречи явно теперь ненадолго. Богдану наскучит. Не может не наскучить. Я рядом с ним, словно неподвижный камень на берегу несущейся реки. Мне никогда не угнаться и не удержаться рядом, только упасть на дно и больше не всплыть. Поэтому, не считая еще десятка причин, я ответила ему отказом прийти сегодня на бой и на предложение Мамочки Доу тоже.

Мимолетный роман не повод сходить с ума и изменять многолетним привычкам.

— Ну, и зря, я бы подобрала твой божественный медный, и ты смогла бы вернуться к себе родненькой, — сокрушается Мамочка, царапая что-то внутри этой, будто нарочно подобранной фразой. Однако, разбить лагерь археологических раскопок, выуживая из недр души окаменевшие чувства и переживания, не позволяет, меняя тему.

Позже мне пишет Богдан:

“Не передумала?”

“К сожалению, нет. Я бы очень хотела тебя поддержать, но для меня это стресс. Да и не хочу светиться, прости!” — стараюсь я всеми силами смягчить отказ, приводя вполне себе значимые аргументы и добавляя вдогонку:

“Уверена, ты победишь!”

“А если нет? Утешительный приз полагается?)”

“Хочешь сказать, я гожусь лишь, как утешение?”

“Заметь, ты сама это сказала. А вообще мне бежать уже надо, Капустка. Целую, позвоню, как выиграю свой долгожданный приз))”

“Мастерски сливаешься)) И приз не такой уж долгожданный — всего неделя”

“Для кого-то может и “всего”, а для моей руки — “уже”))”

Улыбнувшись, пишу прощальное СМС с пожеланием удачи и таки обещанием приза. В конце концов, самой не терпится. Мамочка Доу отмечает мою довольную моську и немного посмеивается, но мне слишком хорошо. Быть желанной — прекрасно, даже, если причины не внушают доверия.

Однако звонок Анри, с которым мне всю неделю благодаря ассистентки успешно удавалось не пересекаться, возвращает с небес. И это так бесит, что решаю больше не тянуть кота за причинное место, а претворить в жизнь наш с Надей план, тем более, что Красавин сегодня занят будет до ночи, значит время есть.

Поговорив немного о делах, приглашаю французика на ужин, а потом жалуюсь Мамочке Доу на свое щекотливое положение, пока она окрашивает мои рыжие корни в привычный каштановый.

Ближе к вечеру начинает нарастать волнение. Я смотрю на часы, до боя минут десять, и меня начинает потряхивать от страха.

А вдруг что-то случится: сотрясение, переломы, разрывы? Ведь это не шутки.

Не выдержав, включаю телевизор и немного выдыхаю. Ринг еще пустой, за кадром заливается соловьем ведущий, под стрекотание которого начинаю собираться на ужин.

Уже одетая стою в дверях, когда объявляют выход Красавина.

Все внутри обмирает при виде него в царском образе: с короной на голове времен Ивана Грозного и в красной, парчовой шубе на голое тело, он выглядит запредельно горячо, будто слепок всех влажных, женских фантазий. Моих в том числе.

Я смотрю и не верю, что этот мужчина, смотрящий на всех свысока, сидел на коленях у моих ног. В это мгновение он совершенно не похож на того парня. Взгляд — скипетр и держава, усмешка дерзкая, вызывающая и уверенная походка победителя.

Хоть Красавина и окружила плотным кольцом собственная команда, и лезущие чуть ли не в лицо фанаты, он не сбивается ни на шаг, заставляя толпу одной своей мощной энергетикой расступаться перед ним, как Красное море перед Моисеем. От этого бросает в дрожь и трепет. Я зависаю, не дыша, и не сразу замечаю идущую рядом какую-то известную рэпершу в ультракоротких шортах и корсете, стилизованных под образ Богдана. Она что-то там читает дерзкое под гул толпы, прижимаясь своим сочным, молодым телом к Красавину.

И все бы ничего, но когда они заходят на ринг, и Богдан проходит в свой угол, она бросает микрофон и, поклонившись, с чувством целует его руку, давая понять, кто тут ставит на колени.

Красавин весело усмехнувшись, покровительственно проводит большим пальцем по ее щеке и похлопав, игриво подмигивает, касаясь ее нижней губы, как часто касается моей. У меня внутри все каменеет. А когда рэперша, поднявшись, обнимает его и, целуя в шею, что-то шепчет, на что он кивает головой и целует в ответ, я с холодной усмешкой убеждаюсь, почему “отношения” нам заказаны.