53

— Все-таки нужно было ехать в отель, — еле ворочая языком, резюмирую, обессиленно раскинувшись поперёк кровати. Влажная, всклоченная, залюбленная до дрожащих ног и сорванного голоса, абсолютно потерявшая всякий стыд, лежу и думаю, как вообще докатилась до жизни такой.

Видимо, пить мне ни в коем случае нельзя, по крайней мере, рядом с Красавиным, иначе пиши «пропало».

Пропала Лариса Прохода. По другому объяснить этот марафон секса, я просто не в состоянии. Мы будто сорвались с цепи после всех этих встреч украдкой. Целовались, как дикие, ласкались и с ума сходили от возможности не думать о времени, и просто наслаждаться друг другом.

Богдан брал меня снова и снова, и снова, едва давая прийти в себя. Я пыталась быть тихой: закусывала ребро ладони, наволочку, утыкалась лицом в подушку и просила Красавина закрыть мне рот, но даже зажимая его ладонью, он делал все, чтобы слышать мои неконтролируемые стоны.

Как я вообще все это позволила, чем думала и как теперь Вере Варламовной в глаза смотреть? Вопросы без ответов. Хотя Богдан заверяет, что бабуля сняла на ночь слуховой аппарат и ни черта не слышала, но мне в любом случае стыдно.

— Стыдно, кому видно, дроля, — сонно бросает Красавин затертую до дыр присказку и, притянув меня в свои объятия, выдыхает. — Спи, любому понятно, что ты прибитая морозцем капустка, даже, если тебе слегка помяли листики.

От столь закрученных сравнительных оборотов меня пробирает смех. Уткнувшись Красавину в грудь, ещё долго лежу, смотрю с улыбкой на загорающийся за окном рассвет, слушаю мерный стук сердца моего мальчика, и чувствую небывалую гармонию. Весь мир отходит на второй план: все проблемы, препоны, «если да кабы», остаётся только здесь и сейчас, и оно такое уютное, тихое, простое, как в тех моих юных грезах о любви и одном-единственном.

Стоило бы насторожиться, ибо понесло меня явно не туда, но я засыпаю.

А утром не в силах проснуться и, совсем забыв, что лучше бы после ночного представления поехать с Богданом по разным благотворительным акциям, отпускаю его одного. Только к обеду, когда приходит время выползти из комнаты, ибо мочевой пузырь уже просто не выдерживает, понимаю, какой совершила промах.

Проклятый джетлаг!

Потратив ещё час на душ, собираюсь с силами и таки выползаю на кухню, где уже вовсю кипит жизнь, судя по звукам готовки и традиционному Иван Васильевичу по телевизору. Я до последнего надеюсь на упомянутый Богданом слуховой аппарат, но весёлые искорки в глазах Веры Варламовной ни с чем не спутать.

— Как спалось? — насмешливо спрашивает она, раскатывая тесто.

Я краснею, как дура, и помявшись, все же выдавливаю:

— Извините.

— Да будет тебе, Лариса, дело молодое, я все понимаю, — отмахивается Вера Варламовна, а я не могу не возразить.

— Ну, я то уже далеко не молода.

Вера Варламовна аж замирает, вперившись в меня строгим взглядом.

— Молода и ещё как, вся жизнь впереди! — чеканит она, чуть ли не присовокупив к словам скалку. — Да и я не возраст имела в виду, а отношения. Они всегда на начальных этапах возвращают в юность.

— Вас они не… смущают? — сев за стол, задаю самый животрепещущий вопрос, сама, правда, не знаю, зачем. Ведь ответ мне известен, однако, Вера Варламовна делает удивленное лицо.

— А почему они должны меня смущать? Богдан уже состоявшийся мужчина, если его выбор делает его счастливым, то почему меня это должно не устраивать?

— Но у вас ведь были какие-то представления о его избраннице? — продолжаю стоять на своем, просто потому что как мать не могу понять ее позицию. Вон та же Лаличка куда более подходящая Красавину партия.

— Конечно, были, — отложив скалку, поднимается Вера Варламовна из-за стола и, прихрамывая, идёт мыть руки, — но им пришёл конец, когда Богдану исполнилось семнадцать. В тот год умер мой Юрочка, это был страшный удар по всем фронтам. Мы, считай остались без кормильца. Моя пенсия и Лизоньки — сущие копейки. А Богдан, как раз, начал достигать в спорте хороших результатов, нужны были деньги, но где их взять? Вот пацан и начал хвататься за любую подработку, а там уж стало и не до спорта, и не до учебы, уставал, как собака. Я хотела идти полы мыть, чтоб хоть как-то облегчить, но он не позволил. А потом смотрю, график выравнялся, и деньги появились. Я, само собой, спрашивать. Он что-то как-то невнятно отвечал. В итоге же оказалось, что ещё на похоронах дедушки он получил визитку от Юрочкиной работодательницы. Дедушка наш был водителем у очень состоятельной женщины. Я тогда не сообразила, почему она в обход меня Боде какие-то предложения делала, а потом картинка стала вырисовываться, — Вера Варламовна, тяжело вздохнув, поджала губы, а у меня внутри все похолодело от неприглядности той ситуации. — Само собой, я и возмущалась, и лезла, и была против, но что толку? — продолжает Вера Варламовна, отбросив полотенце. — Богдан уверял, что между ними ничего «такого» нет, и продолжал «работать»: в итоге, конечно же, совершил кучу ошибок, пережил трагедию, и огромный стресс, но все сделал по-своему. Сейчас, конечно, можно о многом сожалеть, и я сожалею. Ведь не уберегла… но если так подумать… А был бы он тем, кто он есть без этого опыта? Как бы сложилось его будущее? Стоила ли игра свеч? — Вера Варламовна разводит руками и включает чайник, а я пытаюсь удержаться от расспросов.

Что произошло? Кто эта женщина? Что вообще имеется в виду под «трагедией»?

Однако, наполнив две кружки чаем, Вера Варламовна, будто читая мои мысли, говорит:

— Я не буду вдаваться в детали, милая, хоть и вижу, что ты сгораешь от любопытства, но, это не моя личная жизнь и не мои тайны. Захочет, Богдан сам тебе расскажет. Скажу одно — это были очень странные отношения, болезненные и неравные по всем фронтам… Она его, однозначно, любила. Смотрела, как на воплощение мечты, хотя хоть убей, не понимаю. Это сейчас — да, а тогда… Совсем ведь мальчишкой был. Дурной, глупый еще, зажатый, с одними амбициями и желанием утереть нос всему и всем наперевес… но вот любила, что-то в нем видела уже тогда, вдохновлялась им. А он… — Вера Варламовна ставит передо мной кружку с душистым чаем и тяжело вздыхает. — Сложно сказать. Я так и не поняла, что между ними происходило. Однозначно, он ей благодарен был за все, но в то же время играла тогда в Бодьке гордость, самолюбие, гормоны. Нервы он ей мотал страшно… Вообще я мало, что знаю, он не рассказывал никогда, а спрашивать о таком как-то не хочется, но, учитывая конец, неправильно все: вечно на надрыве каком-то, непонимании, драме и долге…

Она замолкает, а я пытаюсь переварить услышанное.

Картина вырисовывает не самая красивая, я бы даже сказала уродливая.

Красивый, талантливый мальчик с проблемным прошлым, и свалившейся ответственностью на юные плечи, и богатая, взрослая тетка… Вроде бы банальная история, но сколько всего за ней может быть скрыто… Теперь понятно, почему в начале нашего знакомства, Красавин был так взбешен от одной мысли о "сахарной мамочке".

Само собой, мне теперь хочется многое спросить, узнать, но Вера Варламовна продолжает:

— Как бы там не было, одно я уяснила: если мой внук что-то решил, то хоть ты тресни — набьёт свои собственные шишки и не спросит никого. Да и я, милая, прожила достаточно, многое повидала: и войну, и перестройку, и людей всяких. И знаешь, по-разному можно жить и с кем-угодно найти своё счастье. Не зависит оно от возраста, социального положения, равенств и чьего-то одобрения. Только от самих людей, что это счастье друг в друге видят. В конце концов, жизнь одна и прожить ее стоит, ни на кого не оборачиваясь. Так что живите, пока вам хорошо вместе и никого не спрашивайте.

Она ставит передо мной разные закуски к завтраку, а я не знаю, что сказать. Хотела бы я никого не спрашивать, но ведь они сами спросят…

— Давай кушай, милая, а то худенькая совсем, в чем только душа держится, — Вера Варламовна ласково проводит по моему плечу и садится напротив. От этой заботы, внутри все сжимается. Вспоминаю мою бабулю, и улыбка расцветает на губах, а в горле встает ком.

— Спасибо, безумно вкусно, сто лет драники не ела, — едва не мычу от удовольствия, жуя их со сметаной.

Хрустящие, острые, масляные — они такие вкусные, особенно, после столь насыщенной ночи, что о том, насколько это вредно думаю в последнюю очередь.

— Кушай-кушай, милая, а то Бодя скажет, не кормишь мою дролечку, — приговаривает Вера Варламовна, возвращаясь к раскатыванию теста. Я же чувствую себя маленькой девочкой у бабушки в гостях, когда одно то, что я хорошо покушала — уже повод для счастья и гордости.

— Кстати, а что такое «дроля»? А то Богдан так и не сказал, — спрашиваю спустя какое-то время, вызвавшись помогать лепить манты. Вера Варламовна хмыкает.

— А это архангельский диалект, — поясняет с улыбкой. — Юрочка был из тех краев, вот Бодя от него понабрался этого добра. Дроля — это глупышка, недотепа или любимая. Хотя одно другому не мешает, верно?

Вера Варламовна подмигивает, а мне ничего не остаётся, кроме, как последовать ее примеру и хмыкнуть.

«Любимая» — однозначно, нет, а вот «недотепа» — вполне. По другому ведь и не назовёшь. Пыталась, понимаешь ли, в цинизм: секс и только секс, думая лишь о себе и своём душевном здравие, а в итоге знакомлюсь с семьей Красавина, леплю ему манты, делюсь своей жизнью и, как бы там не было, а все же почему-то глупо хочу, чтобы «дроля» была не только недотепой.

Почему?

Самолюбие, видимо.