54

Несколько часов пролетают за разговором с Верой Варламовной, как один миг. Мы успеваем налепить кучу мантов, сделать салаты и выпить ни одну рюмочку наливки под забавные истории из жизни и небольшие откровения друг о друге, Богдане: его детстве, родителях, о том, как на протяжении нескольких лет шла борьба за опеку над ним, и что борьба не закончилась, когда, наконец, опеку удалось получить. Папаша так или иначе вставлял палки в колеса.

Слушая все это, я поражалась, насколько люди могут быть гнилыми и мерзкими. И ладно бы причина хоть немного весомая, а тут… просто из самолюбия — кошмар какой-то. Но ужаснее всего, конечно, понимание, каково ребенку осознавать к себе такое отношение отца.

В это мгновение хочется обнять моего сильного мальчика и подарить ему все тепло, и нежность, которых он был лишен. Пусть все давно оставлено в прошлом, раны зажили, обиды истлели от времени, но шрамы-то уже никогда не исчезнут. В этой связи я думаю о той эмоциональной дистанции, которую установила между нами, и становится не по себе, будто я такая же — гнилая.

Вспоминаются эгоистичные бравады на посиделках с Монастырской о том, что впредь буду думать только о себе: своем комфорте и безопасности, дабы не наступить на те же грабли.

И вроде бы вполне здравое решение, но грабли все те же, только с другой стороны — довольно жестокой, наплевательской по отношению к Богдану, его чувствам и порывам. Это ощущается мерзким и несправедливым, хочется что-то исправить, и может быть, стать чуточку теплее, искреннее, открытей…

Наверняка во мне говорит наливка, но я настолько с ней солидарна, что, когда Богдан появляется на пороге с кучей пакетов и охраной во главе с Димочкой за спиной, я расплываюсь в блаженной улыбочке и, облокотившись на стол, маню Красавина к себе. Он быстро сгружает пакеты на кухонный остров, коротко инструктирует касательно содержимого и подходит ко мне.

Пока Вера Варламовна на пару с Димочкой суетятся, я заставляю Богдана наклонится и, обхватив за шею, целую со всеми вспыхнувшими вдруг необъяснимыми чувствами. От Красавина пахнет морозной свежестью, парфюмом, сигаретным дымом и мятной жвачкой, меня ведет еще сильнее, а внизу живота начинает сладко покалывать. Хочу углубить поцелуй, но Богдан мягко прерывает его, глядя удивленно мне в глаза.

— Кто ты? И куда дела мою Капустку-недотрогу? — подначивает он, но я в таком чудесном состоянии, что не ведусь.

— Никуда, она просто соскучилась, — пожимаю плечами.

— Да? И сколько рюмок в этом “соскучилась”?

— Не так уж много, чтобы не запомнить, как мои искренние порывы были высмеяны, — предупреждаю с шутливой угрозой, на удивление ничуть не смущаясь. Видимо, эта наливка в самом деле чудесатая.

— Ну, что ты, дроля? — погладив меня по щеке, выдыхает Богдан насмешливо. — Всего лишь хочу знать, сколько нужно лекарства от твоей вредности.

— Прости, не считала оргазмы, — отзываюсь дразнящим шепотом, глядя ему в глаза. Красавин на несколько секунд застывает, видимо, не ожидая такого ответа, а потом хмыкает с довольной усмешкой и проводит языком по своим губам, явно вспоминая прошедшую ночь.

— Посчитаем? — предлагает он тихонько и, коснувшись поцелуем моего ушка, сокровенно продолжает. — Я полдня только и думал, что оставил тебя одну такую горячую, влажную, растраханную…

От его урчащего, грязного шепота по телу пробегает сладкая дрожь, а между ног все влажно откликается, будто я не себя собрала с трудом в кучу пару часов назад и кое-как доковыляла до ванной воистину “растраханная”.

— Вот именно, — отзываюсь капризно. — Так что продолжайте думать дальше, Богдан Юрьевич.

Мой тон приобретает язвительно-игривый оттенок, а взгляд — кокетливость, того и гляди начну томно ресничками хлопать, как актриса золотого века Голливуда.

Что это вообще и откуда лезет из меня, понятие не имею. На такие пассажи я обычно закатывала глаза, не говоря уже о том, чтобы представить себя в подобной роли. Мне вообще казалось, что я из другого теста, но, видимо, каким бы тесто не было, а кокетливое, девчоночье в нем так или иначе присутствует, и в тепле обязательно подымется, набухнет, и полезет наружу. Да и как иначе? Когда это тепло окутывает с ног до головы ласковым, лукавым взглядом, игривой усмешкой и насмешливым:

— Узнаю мою Капустку. Может еще рюмашку?

— Хуяшку, — произношу одними губами, на что Красавин расплывается в улыбке.

— Это должна быть моя фраза, — легонько коснувшись губами моих губ, замечает он.

— Не знала, что на нее патент. Мне ждать повестки в суд?

— О, непременно, детка, сегодня ночью! — обещает он.

— Сегодня ночью Новый год.

— Вот и надо встретить его, как следует. Знаешь же эту примету: как встретишь — так и проведешь?

— Честно, я не особо хочу, чтобы меня весь год вертели, как хотели. Вдруг это сбудется не в том ключе, где я получаю удовольствие.

Красавин смеется, но, как всегда, находится с ответом.

— Не проблема, дроля, вертеть будешь ты.

Моя очередь смеяться.

— Какие у нас планы? — спрашиваю, с улыбкой наблюдая, как Вера Варламовна гоняет амбалов из охраны и Димочку по всей кухне, распоряжаясь, что достать и куда поставить.

— Посидим немного с бабулей, потом отвезем ее к подружкам, после погуляем по Москве, заглянем на пару вечеринок, потанцуем, а дальше — “суд”. Как тебе? — отзывается Богдан. — Устраивает?

— Вполне, — пожимаю в очередной раз плечами. Сейчас мне абсолютно все равно где, когда, лишь бы с ним.

— Отлично. У меня еще парочка визитов, займет часика три, хочешь со мной? — предлагает он и я, не спрашивая ничего, соглашаюсь.

— Тогда покушаем и в путь, — резюмирует Богдан и садится за стол. А во мне просыпается древний инстинкт — позаботиться о своем мужчине, и я начинаю суетиться вокруг него: расставляю салаты, закуски, включаю мантоварку и приглашаю всех остальных за стол.

Удивительно, прошло всего несколько часов, а я уже чувствую себя здесь настолько свободно, органично, что не смущаюсь заглядывать в шкафы в поисках нужного. Вера Варламовна только поощряет такое поведение и просит быть, как дома. А я себя так и чувствую, невольно сравнивая с визитами к покойной свекрови.

Несмотря на то, что у нас были довольно неплохие отношения, и она часто принимала мою сторону, пытаясь вправить своему сыночку мозги, и привить какие-никакие семейные ценности, но все же в итоге всегда вздыхала с сожалением, глядя на меня, и сетовала, что мы с Долговым друг другу совершенно не подходим. За этим, конечно же, слышалось — ты не подходишь нам в качестве невестки, не та, не такая: не смогла приручить, влюбить, заставить уважать, ценить. Это, безусловно, обижало и заставляло держать дистанцию, да и золовка своей откровенной неприязнью не способствовала близости. По молодости я, конечно, еще упрямо предпринимала попытки вписаться в семью, но дальше дружелюбной вежливости не продвигалась, а потом просто опустились руки.

В конце концов, зачем стараться стать своей, если муж чужой мне человек и принадлежит любой, кто поманит, а родственная поддержка исключительно в рамках выгоды?

Сейчас же все ощущается настолько иначе, что меня переполняет детским восторгом, хотя влияние наливки по-прежнему не исключено.

— Садись уже, хватит крутиться, стол ломится, — останавливает Богдан мое порхание по кухне, когда я задумавшись, даже не замечаю, что уже поставила все, что можно и нельзя.

— Кушай, я уже поела, — поставив перед Красавиным тарелку с мантами, сажусь рядом.

— Еще поешь, — накладывает он мне салат.

— В меня не влезет.

— Детка, ну, я то знаю, что в тебя и не такое влезет, — насмешливо шепчет он и тихонько смеется с того, как я на глазах ошарашенно краснею. Мало того, что пошлость несусветная, так еще и все смотрят с любопытством, о чем мы тут шепчемся.

— Придурок, — шиплю, ткнув его в бок, не зная, куда себя деть.

— Ты так мило краснеешь, дроля, такая сразу сладкая девочка — так бы и съел, — выдыхает он чувственно и кладет ладонь мне на бедро, медленно ведя вверх по внутренней стороне, заставляя меня замереть, будто олененка в свете фар, с колотящимся сердцем и нахлынувшим горячей волной томлением.

— Подавишься, — выдавливаю кое-как и перехватываю наглую руку аккурат за мгновение до того, как она коснется меня в самом сокровенном месте.

— Это будет счастливая смерть, — насмешливо тянет Богдан, все равно поглаживая меня там, где я его остановила.

— Могу организовать? — впиваюсь ногтями в тыльную поверхность его ладони, сверля строгим взглядом, на что Красавин развязно ухмыляется.

— Какая грозная капустка. Так и проситься на член.

От столь кошмарной похабщины, меня обжигает возмущением, но этот медовый, интимный тон с ленцой пробирает до дрожи.

Скинув обнаглевшую руку, резко поднимаюсь из-за стола и, бросив, что мне нужно собраться, спешу в нашу комнату. Да только не успеваю закрыть дверь, как за мной следом заходит Красавин, без лишних слов заключает мое лицо в ладони и целует так, что почва под ногами обрывается, а перед глазами вспыхивают яркие вспышки, наполняя тело нестерпимо-жарким вожделением.