66

Денис не просит прощения, да я его и не жду. Глажу по подрагивающим уже широким, но по-подростковому костлявым плечам, и все без слов понимаю.

Конечно, он сожалеет, конечно, он скучал и, конечно, знает, что только мама примет его любым: грубым, жестоким, несправедливым, капризным, бунтующим. Ведь, где тогда в мире искать понимания, если даже родители обозначают рамки, в которые ты с малых лет должен вписаться? Понятно, что это нормально, но думаю, есть возраст, когда можно немного позволить ребенку показать характер, а не ломать его и делать удобным, что в свое время практиковала моя мать.

— Иди, переодевайся и спускайся на ужин. Позже поговорим, хорошо? — шепчу, смахивая набежавшие слезы и, отстранившись, с улыбкой нежно касаюсь щеки сына, любуясь его смущенным лицом.

Дениска кивает и, подхватив чемоданы — свой и сестры, — спешит на второй этаж. Я знаю, что ему неловко быть настолько эмоционально открытым, поэтому даю передышку.

Пусть придет в себя, успокоится, расслабится и почувствует, наконец, что он дома. Мне в общем-то тоже не помешает, а то до сих пор, будто не здесь, а в Москве — с Богданом.

За ужином мы не обсуждаем ничего серьезного, просто поздравляем друг друга, обмениваемся подарками, делимся планами на грядущий год, вспоминаем забавные, новогодние случаи, когда дети были младше, и как-то спонтанно решаем съездить на недельку в Мексику, отдохнуть, провести время вместе. Пусть у меня совсем нет на это времени, но в конце концов, на Красавина же нашла, значит и на детей найду.

Позже мы переходим в гостиную, включаем фоном «Один дома» и, попивая горячий шоколад, продолжаем болтать. Постепенно беседа приобретает все менее отвлеченный характер, пока, наконец, я не озвучиваю тот самый вопрос:

— Так что у вас произошло? Расскажите?

Денис, потупив взгляд, явно не горит особым желанием, поэтому Олька, с тяжелым вздохом отставив кружку, признается:

— На самом деле ничего особенного, просто Билл оказался придурком, отпускал про меня идиотские шутки на потеху нашим друзьям, и я с ним рассталась за час до Нового года. Меня все осудили, мол, порчу настроение, но я их послала.

Она делает вид, что это ерунда, но я-то знаю, как моя девочка чувствительна и ранима, хоть и скрывает это за маской беспечности и пофигизма, само собой, у меня внутри все вскипает от обиды за нее.

— Мне жаль, родная, — протягиваю ей руку, не зная, как еще выразить свою поддержку. Оля принимает ее с невеселой усмешкой, крепко сжимая в ответ, но на словах продолжает бравировать.

— Да к черту их! Я не собираюсь терпеть чье-то ублюдское отношения только, чтобы другим не портить настрой.

Я киваю, соглашаясь с ее позицией в данном вопросе, хотя не скажу, что Олькина нетерпимость всегда находит во мне отклик. Слишком уж она радикальна, по-детски максималистична, но, если, кого и винить в этом, то только нас с Долговым. Мы стали для дочери примером того, как уступки обесцениваются и превращаются в слабость, которой пользуются. Само собой, теперь для Оли любой компромисс приравнивается к череде унижений и предательств, и выстраивать в такой парадигме отношения с людьми ей крайне затруднительно.

— В общем, я поехала к папе в Хэмптонс, а там у них своя драма…

— Да никакая не драма! — раздраженно перебивает Денис. — Просто у него теперь новая семья, и мы явно там лишние.

— Не говори ерунды! — поморщившись, закатывает Олька глаза. У меня же внутри все холодеет и сжимается в тугой узел, когда Денис с ядовитой усмешкой едко бросает:

— А-а, то есть это ерунда, когда этой мелкой липучке со смехом дозволяется ломать, рвать, поганить мои вещи, лазить в них без спросу, заходить ко мне в комнату, когда ей вздумается, хватать меня за волосы, бить, щипать, обзывать, постоянно, каждые полчаса лезть ко мне и требовать, чтобы я играл с ней, ведь я же приехал, чтобы быть клоуном для принцессы. Другой у меня обязанности быть не может, я должен молчать, иначе какого хрена я тогда приперся, раз не хочу проводить время с младшей сестрой?!

Денис передразнивает манеру Долгова, а меня начинает трясти от нахлынувшего негодования. Какого черта?

— Отец так сказал? — уточняю вкрадчиво.

— Да, так и сказал. Она ведь маленькая, а ты — старший брат и бла-бла-бла. И что? Я не могу проводить свободное время, как хочу? Я не обязан с ней нянчиться, я приехал к отцу, а не к его любимой доченьке и жене!

Из Дениски через край льется обида, ревность и непринятие, и мне больно за него, но в то же время я отчетливо понимаю, что он просто оказался психологически не готов ни к роли старшего брата, ни к тому, что отец теперь не только всецело их с Олей и для них, что его внимание придется делить, и делить не всегда поровну и справедливо.

Собственно, еще и по этой причине я не хотела, чтобы мой сын встречался с Долговым вне их выходных на двоих. Так оставалась бы хоть какая-то иллюзия, что все, как прежде, теперь же снова нужно перестраиваться, сживаться с новым положением вещей, а это сложно и больно, и мне, как матери, очень тяжело за этим наблюдать. Хочется позвонить Долгову, накричать, обвинить, но какой смысл? Моим детям уже не станет легче, все равно придется принимать новую реальность, и моя задача как-то облегчить, обезболить им этот процесс. Вот только как?

— Сынок, послушай, я понимаю, тебе обидно и неприятно, — начинаю подбирать правильные, а главное — убедительные слова. — Но как бы там не было, папа тебя очень любит, ты — его единственный сын…

— Скоро уже буду не единственным, — ухмыляется Дениска криво и поднимается с кресла, бросая напоследок. — Не надо, мам, я все прекрасно понимаю. Знаю, что любит, и мы — его дети, только есть дети, которые просто есть и никуда их не денешь, а есть желанные. Разница чувствуется.

Повисает пропитанная горечью тишина, каждый погружается в свои невеселые мысли. Я думаю, что сказать, как утешить, но не нахожу слов.

— Ладно, пойду прогуляюсь немного, — нарушает Денис наше молчание.

Я на автомате киваю и немигающе смотрю ему вслед, а после перевожу вопросительный взгляд на Олю, пытаясь понять, накрутил он или все действительно настолько печально, но она неопределенно пожимает плечами.

— У них идиллия, — резюмирует с ироничным смешком, — рожать вон еще собрались.

Ну, этого следовало ожидать, поэтому я не удивляюсь, а вот Олькина реакция беспокоит, мне казалось, рана затянулась.

— Я думала, ты простила их, — замечаю осторожно, не зная, как коснуться этой непростой темы. Олька хмыкает.

— Простила, — встав, подходит она к окну и несколько долгих секунд смотрит вдаль, а после заключает. — Но радоваться счастью, которое они построили на нашей боли, не могу. Каждый раз смотрю, вспоминаю, как Настя вешала мне лапшу на уши, нагло еще приезжала к нам домой и так тошно. Моя подруга и мой отец… А я еще с ней обсуждала ее «женатика», переживала за нее — смех, — она смеется, качая головой, только веселого в этом мало. — У меня до сих пор в голове не укладывается, что она с ним спит, рожает от него детей — это же… Мерзость.

Что тут скажешь? Ситуация действительно закачаешься. И ладно я, мне уже было все равно на долговские интрижки, все мои переживания сводились исключительно к дочери, которую, конечно, все это потрясло. Сломало веру в людей, дружбу, да и просто сломало, поэтому я не осуждаю ни ее чувства, ни ее нынешнюю, категоричную философию даже, если она звучит, как приговор моему крошечному шансу на счастье.

— Вообще все эти отношения с большой разницей в возрасте, — продолжает она, — идиотизм и пошлость.

— Почему? — не могу не спросить.

— А какой смысл? Вновь почувствовать себя молодым? Ну, почувствуешь лет пятнадцать, а дальше что? У него не стоит, а ее от него блевать тянет, и здравствуйте измены, расставания?

— А что, обязательно искать кого-то раз и навсегда? Можно же просто наслаждаться моментом.

— Наслаждаться моментом нужно в молодости, а в зрелом возрасте пора уже подходить к жизни с умом и к отношениям тоже, всему свое время. Все эти съехавшие с катушек мужики и бабы с кризисом среднего возраста выглядят просто жалко и убого. Их нелепые попытки запрыгнуть в уходящий вагон молодости — дурость и ограниченность. Я уверена, в каждом возрасте есть своя прелесть, надо просто это видеть и ценить, а не гнаться за тем, что уже давно прошло.

От столь безапелляционной отповеди мне хочется сжаться в комок. Становится не по себе и стыдно.

Неужели со стороны это действительно выглядит жалко и нелепо? Впрочем, какая уже разница, как оно со стороны, если оно так в глазах моей дочери. И не то, чтобы я хотела доказывать обратное или у меня были какие-то планы, просто я не ожидала, что она будет настолько нетерпима.

— Ладно, черт с ними! Лучше расскажи мне про своего инвестора, ты ведь была с ним на Новый год? — резко меняет Оля тему и расплывается в предвкушающей улыбке, а я от неожиданности настолько теряюсь, что не могу ничего толкового выдумать кроме, как кивать головой и неловко рассказывать про Анри, с которым у нас «ничего особо серьезного, просто свидания».

— Мам, ну чего ты стесняешься? — смеется надо мной Олька. — Я считаю, давно пора. И очень за тебя рада, с удовольствием с ним познакомлюсь, если у вас выгорит.

Я отвожу взгляд и, хмыкнув, запиваю горечь остывшим «горячим шоколадом», представляя ее «радость», узнай она правду. Позорище будет несусветное.

К счастью, тема «личная жизнь» быстро сходит на «нет», и мы переключаемся на грядущую поездку в Мексику. Распланировав все, ближе к ночи расходимся по своим комнатам. Готовясь ко сну, вновь смотрю на свою цветущую шею, а после на холодную, пустую постель, слишком большую для меня одной, и такая тоска накатывает, хоть вешайся.

Я скучаю. Нечеловечески просто. Меня так сильно ломает, что хочется сорваться и рвануть обратно в Москву. Просто прижаться к нему всей собой и спрятаться хотя бы еще на денек от всего мира, от всех этих «но» в его решительных, сильных руках. Вот только «но» проворнее и шустрее…

Смотрю на пропущенные вызовы и непрочитанное: «Дроля, ты где? Я скучаю, не могу без тебя уснуть. Перезвони, как освободишься», и радость, вспыхнув на мгновение, сразу же затухает под безжалостным: «Идиотизм и пошлость. Это жалко и убого.». И все… Телефон на «беззвучный», лицо — в подушку, глотая слезы и эти проклятые «но».