12,3

Амапола держала чашку так, словно та была единственным, что удерживает её в здесь. Когти обхватывали фарфор осторожно, неуверенно, будто она боялась раздавить его одним неверным движением. Чай давно перестал быть горячим, тонкий пар не поднимался над поверхностью, но мантикора всё равно не отпускала чашку, словно тепло в ней было не физическим, а чем-то символическим, чем-то, что позволяло сидеть здесь и не улететь прочь, не сбежать, не передумать.

Я молчала. После квакш я хорошо усвоила, что иногда тишина работает лучше любого вопроса. Если существо пришло в соцслужбу добровольно, значит, внутри него уже идёт процесс. Его не нужно толкать, достаточно не мешать.

— Вы… — начала она и тут же замолчала, словно слова оказались тяжелее, чем она ожидала. Потом всё-таки продолжила: — Вы помните нашу первую встречу?

Я кивнула. Это было одно из тех событий, которые въедаются под кожу и время от времени всплывают в памяти. Госпиталь, витражи, виноватая мантикора, суетливый доктор Мортимер и несуществующий кролик, который, по версии Амаполы, сам бросился под её хвост. Тогда мне показалось, что это просто неловкость. Сейчас я начинала понимать, что всё было куда глубже.

— Я тогда соврала, — сказала она быстро, словно боялась, что если сделает паузу, то не сможет договорить. — Про кролика. Его не было.

— Я догадывалась, — ответила я спокойно. — Вы можете не оправдываться. Лучше расскажите, что вас привело.

Мантикора шумно выдохнула, крылья её едва заметно дрогнули, издав тихий, шелестящий звук, похожий на шорох старых пергаментов.

— Я служу в «Летающей гвардии», — сказала она наконец. — Это моя жизнь. Я всегда там была. Патрули, перехваты, сопровождение. Я быстрая, сильная, выносливая. Мне доверяли сложные маршруты, но теперь… — она замялась, взгляд снова упал в чашку. — Меня временно отстранили.

Я выпрямилась в кресле, чувствуя, как профессиональная собранность течет во всем моем теле, как кровь по венам.

— По какой причине? — осторожно, чтобы не спугнуть, поинтересовалась я. Теперь уже можно было позволить себе наводящие вопросы спокойной, ненавязчивой интонацией.

— Я упустила нескольких преступников. Дважды. Почти подряд. Никто не погиб, но… — она усмехнулась криво. — Командир сказал, что я стала бесполезной и опасной. Что я могу навредить мирным.

— Почему вы их упустили? — спросила я, уже подозревая, что дело не в «плохом дне».

Амапола молчала. Долго. Слишком долго для простого ответа. Меня ждало нечто поистине сокрушительное. Я позволила этой паузе быть, рассматривая узор на столе, чтобы не давить взглядом. В Кроссе даже взгляд может ощущаться как угроза.

— В тот день, — сказала она наконец, — когда я врезалась в вашу карету… Я тренировалась. Я целилась в мишени. Хотела улучшить точность, приземление. Но я всё время промахивалась. Чуть левее. Чуть правее. Я решила, что мне просто не хватает практики.

Она подняла на меня глаза, и в них было что-то беспомощное, почти детское.

— Я ускорилась. И тогда появилась ваша карета.

Пазл начал складываться. Медленно, но неумолимо.

— Амапола, — сказала я, — почему вы промахивались?

Она сглотнула, и на мгновение мне показалось, что она вот-вот встанет и уйдёт. Но вместо этого она сказала:

— Потому что у меня двоится в глазах. Всегда. Я вижу два объекта. Иногда правый кажется настоящим. Иногда левый. Иногда оба. Я никогда не знаю, за кем мне нужно гнаться!

Слова повисли в воздухе. Кабинет вдруг показался слишком маленьким для этой правды. Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается от осознания и сочувствия. Бедная Амапола.

— Как давно это происходит? — спросила я, ничем не выдавая своих нахлынувших эмоций.

— С юности. Я думала, что так видят все. Потом поняла, что нет. Но к тому времени я уже служила. Если бы я сказала… — она пожала плечами. — Меня бы списали. Первые годы все было терпимо, двоилось слегка, и в общем предметы не расходились так далеко друг от друга, но теперь…