15,3

Я возвращалась домой поздно, но с тем спокойным чувством удовлетворения, которое приходит только тогда, когда день прошёл не зря, когда работа, пусть и тяжёлая, дала результат, и когда усталость не кажется бессмысленной.

За эту неделю мой отдел действительно сделал многое: мы разобрали несколько сложных случаев, в которых раньше никто не хотел разбираться, продвинули программу интеграции хоть на шаг вперёд, умудрились провести собрание без взаимных угроз и скандалов, и мне даже начало казаться, что всё постепенно приобретает хоть какую-то структуру, что хаос Кросса можно если не убрать, то хотя бы научиться в нем жить.

Я шла по вечерней улице, чувствуя, как прохладный воздух слегка остужает лицо. В голове я уже разрабатывала планы на следующую неделю, потому что впереди был новый виток агитации, и мне предстояло параллельно с пекарем обрабатывать другого кандидата, более подходящего для тех перемен, которые мы пытались протолкнуть через городскую систему.

Я думала, с чего начать разговор, какие слова будут звучать убедительнее, как объяснить жителям необходимость поправок так, чтобы они услышали не угрозу привычному порядку, а шанс сделать мир чуточку лучше.

Вечер был удивительно спокойным, почти безмолвным, и именно в этом спокойствии вдруг появилось что-то неправильное. Когда я подошла к калитке и положила руку на холодную перекладину, мой взгляд зацепился за тёмное пятно на крыльце. С дороги его невозможно было разглядеть отчётливо, ведь фонарь у двери ещё не горел, для этого нужно было ступить на дорожку во дворе, но я всё равно ясно понимала, что на коврике у входа лежит что-то странное.

Что-то, чего там быть не должно.

Беспокойство поднялось во мне мгновенно, как будто кто-то резко и неожиданно провёл ладонью по позвоночнику, заставляя мышцы напрячься.

Сразу вспомнилось, что Тир и Бран сегодня ушли раньше, что после пекарни они отправились домой, и я сама их отпустила, несмотря на уговоры проводить меня. еперь это решение вдруг показалось непростительной глупостью.

Почему я всегда думаю, что успею, что всё обойдётся, что я не настолько важна, чтобы кому-то понадобилось подбрасывать мне что-то на порог?..

Я замерла у забора, оглядываясь, пытаясь уловить хоть какое-то движение, хоть намёк на присутствие кого-то ещё, но улица оставалась пустой. Ни шагов, ни голосов. Город будто замер в ожидании чего-то. И это что-то вряд ли было хорошим.

Я рискнула зайти во двор Лайфера, надеясь, что хотя бы там окажется кто-то живой, что рядом будет человек, который сможет сказать мне, что я просто накручиваю себя.

Я поднялась к двери и нажала на звонок. Подождала. Нажала снова. Тишина.

— Конечно, — пробормотала я себе под нос. — Конечно, его нет дома.

Лайфер, скорее всего, опять задержался в мэрии, утопая в бумагах, совещаниях и чужих просьбах, потому что в этом городе никто из мэров не принадлежал себе.

Оставаться на улице бесконечно я не могла. Мне пришлось вернуться к своей калитке и войти во двор. Шаги по дорожке казались слишком громкими, а собственное дыхание — слишком частым.

Поднимаясь на крыльцо, я уговаривала себя не паниковать раньше времени. Может быть, это всего лишь фекалии или еще что-то. Может быть, какой-то идиот решил меня напугать перед голосованием. А может, очередная посылка от «Взлет, взмах, шмяк».

Когда фонарь наконец загорелся, я увидела бумажный пакет, лежащий на коврике. Он был весь пропитан густой буро-красной жидкостью. Потёки расползлись по коврику, делая его почти чёрным. Запах металла ударил в нос сразу. Тяжёлый и густой. К нему примешалась кислинка и еще что-то не менее неприятное. Я почувствовала, как внутри поднимается тошнота.

Это кровь?

Я сглотнула. Правильно было бы сейчас закричать, убежать, вызывать гвардию, но рука уже двигалась, дрожа. Мне казалось, что я должна хотя бы понять, что там внутри, прежде чем поднимать тревогу.

Если это просто чья-то выходка…

Я протянула пальцы к краю пакета, поддевая край размокшей бумаги… И в тот же миг моё запястье перехватили.