Глава 15

Каждый день, после посещения больнички, я, как на работу, шел в свой старый опорный к Нагаеву. Всю неделю моей временной нетрудоспособности мы с ним занимались сбором и анализом информации относительно недруга Боровиковой. Людмила Васильевна тоже не сидела сложа руки. Помимо исполнения директорских обязанностей по комплексу, она старательно решала поставленные перед ней оперативные задачи. Исходя из изложенной ею схемы финансовых злоупотреблений товарища Савицкого, задачу я ей поставил всего одну. Но старалась она на совесть. Потому что для себя.

— Надо бы нам с тобой, друг мой Вова, у этого самого Виктора Яковлевича нарисоваться! — отпивая из своего персонального бокала чай и сидя теперь уже в чужом кабинете, озадачил я друга, — По какому поводу мы можем к нему зайти? Ты имей в виду, у меня еще пара дней свободных, а потом выйду на службу и меня запрягут. Не простят мне этой недели на больничном!

Нагаев отодвинул свои бумажки на край стола и тоже взялся за кружку.

— Серёг, а ты насчет квартиры не шутил? — так и не отхлебнув, робко поинтересовался он, — Ты расскажи, чего придумал? Из-за самоуправства ведь его не уберут с должности и уж точно, не осудят на лишение свободы! Статья-то совсем хлипкая, не сажают за нее!

Я понимал мятущуюся душу друга. Мысленно он уже жил в трешке, а не в коммуналке с общей кухней, ванной и сортиром. Оттого последние дни и ходил он в крайней задумчивости. И хорошо, если он своей Светке в этом плане душу еще не открыл. Если, не дай бог, у нас с товарищем Савицким ничего не получится, то супружница ему весь мозг выгрызет. А остатки чайной ложечкой выскребет.

— Нет, друг, раньше времени говорить не буду. Просто не хочу сглазить. А что касается шуток, так разве такими вещами шутят?! — я успокаивающе похлопал его по плечу, — Если фактуру соберем и все, как надо сделаем, то отработаем мы тебе квартиру! — я опять принялся за вовин чак-чак.

— А Людмила не прокинет нас? На фига ей потом заморачиваться с выделением мне хаты, если она уже и так свое место получит? — продолжал волноваться мой единственный в этой жизни друг.

— Не думаю, она баба неглупая и лучше нас с тобой понимает, что если надурит, то мы на ней сосредоточимся. А это для нее не самый сладкий сахар. Не, Вова, побоится она! — я добил слипшийся медовый комок и запил его крепким купчиком, — Тетя Альгия? — указал я взглядом на крошки, оставшиеся от лакомства.

— Да нет, Светка. Научилась! — гордясь женой, довольно посмотрел на меня Вова.

— Научилась! — уважительно подтвердил я, с глубочайшим сожалением о быстро закончившемся кулинарном изыске.

— Ну так, что, есть у тебя повод посетить товарища Савицкого? — вернул я Нагаева от лирики в жизненную прозу. — Хорошо бы завтра. Или лучше сегодня! — вовремя вспомнил я о завтрашних больничных процедурах.

Вова задумался, потом пожал плечами и отрицательно покачал головой.

— Как назло, ни одной бумажки или материала по работникам их конторы! — сокрушенно вздохнул он.

— Тогда бери журналы по учетам ранее судимых, по охотникам и по алкашам! Наркоманов не трогай, их там не держат, — указал я ему на шкаф с гросбухами, — Не может быть, чтобы там никого не было из работников Орджоникидзе!

Товарищ припер на стол стопку кондуитов и мы принялись за кропотливый бухгалтерский труд. Минут через десять у нас уже было около десятка ранее отсиженных работников завода. Трое из них работали в социалке предприятия, то есть, под руководством Виктора Яковлевича Савицкого. Вова подхватил журналы и вернул их в шкаф, а я выбирал самого удобного нам персонажа. Им, на мой взгляд, был разнорабочий Жогин Николай Иванович 1942 года рождения и судимый за нанесение менее тяжких. Срок погашения судимости у него был на подходе и это являлось хорошим поводом запросить на него характеристику по месту работы.

— Пиши запрос на характеристику! — ткнул пальцем я в строчку с данными Жогина, — только пиши конкретно на начальника Управления Савицкого, а то пульнут запрос по инстанции!

Нагаев достал чистые листы с уже проставленной внизу печатью и вставил один из них в «Ундервуд». Это был наш личный с другом девайс, который нигде не стоял на балансе. Потом, под мою диктовку Вова начал тыкать пальцами в круглые стеклянные клавиши с никелированными окаемками. Каждой своей буквой «Ундервуд» лязгал, как затвором кулацкого обреза и я успел подумать, что этот агрегат, если не в этом, то в следующем году отнесут на помойку. Слишком уж он древний и часто ломается. А ведь это раритет..

Я настоял, чтобы запрос Нагаев подписал сам, честно указав внизу свою невеликую должность. Обычно на таких бумажках мы бессовестно расписывались за начальника, перечислив все его регалии. Он все равно никогда об этом не узнает, а для нас такой маневр существенно снижал сроки на ответ. Сейчас задача была диаметрально противоположной. Надо было из ничего создавать конфликт и вытягивать на него товарища Савицкого. Так то нам с другом неприязнь Савицкого была никчему, но приходилось думать о Борвиковой. Если не легализовать нужную версию с мелочной милицейской злобой на несчастного руководителя, то его дядя может просчитать Людмилу Васильевну и тогда освободившейся должности ей не видать. А, значит и Нагаев Вова квартиру не получит.

— К двум на завод поедем, — вслух решил мой бывший напарник, — У них там с часу до двух обед.

— К двум, так к двум! — согласился я, — А потом к Боровиковой в комплекс, она должна уже кое-что выяснить для нас с тобой.

Секретарша у товарища Савицкого оказалась очень фактурная. Все, что положено иметь секретарше у нее было. Все, кроме мозгов. Разговаривала она с лейтенантом Нагаевым так, будто он пришел занимать у нее деньги. Барышня была настолько уверена во всесильности своего шефа, что даже не потрудилась быть вежливой по отношению к офицеру милиции и его спутнику в гражданском. У меня сложилось впечатление, что совсем недавно она претерпела какое-то ущемление со стороны внутренних органов и теперь отыгрывалась таким образом. Ну да бог ей судья, нам не она, нам ее босс нужен.

— Не примет вас Савицкий! — категорически заявила она Вове, — О встрече с ним заранее нужно договариваться! Записывайтесь в приемные часы и ждите своей очереди! — заявила нам в край охеревшая девица.

Где взял эту дуру Виктор Яковлевич?! Она же его не сегодня, так завтра подставит с такими своими манерами. Неужели он на ее портрет и сиськи польстился до такой степени? Хотя, по части перечисленного, его понять было можно. Были еще и ноги, и крепко обтянутая юбкой задница, которой она профессионально виляла по пути к шкафу и обратно.

С удовольствием еще раз оглядев прелести секретутки, я потянул Вову к двери на олимп соцкультбыта. Секретарша что-то возмущенно заверещала, а мы уже протиснулись в кабинет.

А там нам пришлось убедиться в правоте неприветливой девицы. Савицкий действительно не был настроен нас принимать. Абсолютно! Он был занят рассматриванием цветного журнала и общение с ментами лейтенантского достоинства никак не входило в его приоритеты.

Выслушав от заскочившей вслед за нами секретарши все, что та о нас с Вовой думает, Виктор Яковлевич раздраженно отчитал Нагаева за хамское поведение и пообещал пожаловаться на него начальнику Советского РОВД Макарову. Вовин запрос он даже не стал брать в руки, А брезгливо посмотрев на него, посоветовал отдать секретарше и ждать ответа в течении установленного законом срока. После чего, явно красуясь перед своей помощницей, с пренебрежением выставил нас из своего кабинета. Я взял закипающего друга за руку и потянул на выход. Всего, что нам было нужно на этом этапе, мы от товарища Савицкого добились.

Теперь, когда его жопа задымится, он всем, включая своего великого дядю, будет рассказывать, что охамевшие менты ему мстят за сегодняшний укорот, который он им дал. На Боровикову он даже и не подумает. А нам уже будет пофиг и он сам, и его дядя- зам генерального директора. Потому что, когда товарищ Савицкий прочухает, что тучи над ним сгустились, нож гильотины уже будет лететь вниз. Прямиком к его шее.

— Вот же сука! — кипятился Вова, — да он по закону обязан выдать на мой запрос свою сраную бумажку!

— К Людмиле поехали! И орать прекращай! И вообще, повезло нам дружище, что эти идиоты еще не совсем пуганные! Крепко повезло, — я в отличие от товарища был очень доволен.

Боровикова расстаралась и когда мы появились в ее кабинете, протянула мне листок с установочными данными шестерых работяг соцкультбыта. А потом начала давать устные пояснения. После десятиминутной беседы я почти полностью удовлетворил свой информационный голод по данному делу.

— Людмила Васильевна, а что за умница-красавица сидит в приемной у вашего преемника? Неужели она от вас ему досталась? — из простого любопытства поинтересовался я.

— Господь с вами, Сережа! — Боровикова даже замахала руками, — Эта, прости господи, Зинка в нашем Управлении приблудная, она недавно появилась. Ее Савицкий из какой-то забегаловки сманил, где она официанткой раньше была. А моего секретаря он выжил! — женщина поджала губы. — А эта, мало того, что дура дурой, она и работы совсем не знает. Все документы за нее девчонки из бухгалтерии печатают.

Потом Боровикова принялась соблазнять нас обедом. Но мы с Вовой на искушение не повелись. Надо было срочно вылавливать Толика Еникеева. Нам нужен был помощник с машиной. Сегодня я планировал отработать хотя бы одного фигуранта из списка, который мне передала Боровикова. Придется Нагаеву опять выписывать левую повестку внештатнику. Как бы не погореть на этом деле, такие прецеденты уже были..

Пока тряслись в автобусе в сторону ГПЗ-4, я ломал голову, как в ближайшее время буду разруливать ситуацию с Полиной. Она каким-то образом раздобыла мой домашний номер и вчера вечером телефонировала мне. Сомневаюсь, что в этом ей помог отец. Папенька совершенно точно мне не симпатизирует. Это, если выражаться очень мягко. Мало того, он не считает нужным скрывать своего неприятия в адрес моей персоны. И это точно не Злочевская поспособствовала своей сестрице. Хотя бы потому, что ни адреса, ни телефона моего она не знает. А вот Полина теперь его знает. Очень целеустремленная девушка. Не сказать, чтобы меня это сильно беспокоило, но на определенные мысли такая активность наталкивала. Разговаривали мы с ней вчера долго и ни о чем, а в результате договорились встретиться. Девицей Полина оказалась настырной и добиваться своего она умела. Так что сегодня мы с ней отправимся в проходку по мерзлым улицам. Разумеется, к себе в гости я ее не приглашу. И, если сам не околею от холода, не поведу ее ни в кино, ни в какую-либо точку общепита. Чем она раньше замерзнет, тем быстрее мы расстанемся. Н-да…

Нам повезло, Толик сидел в бытовке своего гаража и в присутствии десятка таких же шоферов колотил по фанерному столу костяшками домино. По давно уже обговоренной схеме, мы хмуро спросили у присутствующих, кто здесь Анатолий Еникеев. Шофера сдавать Еникеева не стали, но все резко замолчали и дружно обратили свои взгляды на него. Толик с достоверной обреченностью во взгляде встал со скамейки.

— Что ж ты, Еникеев, по повесткам не являешься? — недобро укорил его лейтенант Нагаев, — Это, что же нам, за каждым свидетелем вот так бегать?!

Внештатник стоял и виновато хлопал глазами. Рот он не открывал и это радовало.

— Собирайся, с нами поедешь! — приказал Вова и Толик покорно начал выбираться из-за стола.

К дому одного из финансовых адептов товарища Савицкого мы успели вовремя. Бригадира ремонтной бригады Батурина Евгения Семеновича мы перехватили у его подъезда. Долго уговаривать этого гражданина не пришлось. С его непогашенной судимостью, новое уголовное разбирательство ничего хорошего ему не сулило. Особливо было обидно Батурину, что все пенки от махинаций с левыми нарядами снял не он, а товарищ Савицкий. Который до того, как стать начальником всего Управления, руководил ремонтным направлением соцкультбыта. С тех времен у них и сложились доверительные отношения.

Сдавая со всеми потрохами нечистого на руку начальника, Батурин болел душой лишь за свою судьбу. Он охотно дал не только развернутые и обличающие Саицкого показания, но и подписку о неразглашении. Эту абсолютно левую бумажку я слепил все на том же «Ундервуде». Облегчала работу чудовищная и поголовная правовая безграмотность народонаселения страны советов. С времен государственного террора прошло совсем немного времени и здесь еще очень хорошо помнили товарищей Сталина и Берию.

— Завтра, если не появлюсь, ты сам по этой же схеме отработай еще человека три-четыре из списка, — велел я погрязшему в стяжательстве Нагаеву, — И не тяни, хоть и зашугали мы Батурина этой подпиской, но долго у него вода в заднице не удержится! С перепугу начнет с кем-нибудь советоваться и эта наша туфта вскроется. Дня два у тебя на всё! — я пожал Вове и Толику на прощанье руки и отправился домой.

Дома я был через сорок минут. Пельмени уже надоели хуже горькой редьки и я затеялся с яичницей. С голодухи расколотил на сковородку полдесятка яиц и даже накрошил туда обрезок колбасы, который обнаружился в углу холодильника. Есть этот продукт без термической обработки я не решился, слишком долго он оставался незамеченным. В процессе измельчения вспомнил Юру Черняева, которого в самый разгар репрессий удалось пристроить на комбинат. И должность ему, стоит отметить, с моей легкой руки досталась хлебная. Мясная, то есть. И вот я, при таких-то знакомствах магазинными пельменями давлюсь! Звонок телефона застал меня уже за торопливым кромсанием буханки хлеба. Звонила Левенштейн. Почту я собирался везти ей завтра, но она попросила приехать сегодня. Разговаривала Пана Борисовна со мной спокойно, но что-то в ее голосе меня встревожило. Ладно, выйду на час раньше и по пути на свидание с Полиной заеду к Лишневским.

— Что опять у тебя не слава богу? — открывшая мне дверь Левенштейн как-то умудрилась разглядеть несоответствие моих ушей. — Куда ты влез на этот раз? — она не церемонясь наклонила мне голову и принялась рассматривать ее правую сторону.

— Вы Пана Борисовна, видимо запамятовали, что я по милицейскому департаменту служу! — начал я переводить разговор в сторону шутейного юмора, — А потому мордобой и травмы мое нормальное перманентное состояние!

Чтобы окончательно отвлечь профессоршу от своей головы, я протянул ей газетный сверток с ее корреспонденцией. Сегодня ее было богато.

К моему удивлению, Пана Борисовна разбирать почту не стала, а без интереса отложила ее на полку. Такого раньше никогда не было. И я заволновался всерьез. Взяв тетку за плечи, я развернул ее к себе и заглянул ей в глаза.

— Что случилось? — еще больше забеспокоился я, увидев заблестевшие глаза женщины.

— У Левы рак, — тихо произнесла эта ставшая мне очень близкой тетка. Порой неуживчиво колючая, но в то же время такая человечная и добрая.

Где-то внутри захолодело и на душе снова начала леденеть тоскливая безысходность. Эта холодная свинцовая жаба совсем недавно вроде бы потихоньку начала подтаивать и вот опять…

— Может ошибка? — задал я изначально глупый вопрос, который не мог не задать, — Ведь бывает, что врачи ошибаются? — с надеждой посмотрел я на свою почти родную родственницу.

А, может, и не почти. Других близких людей, кроме нее и ее брата у меня в этой жизни не было. Они, да Вовка Нагаев. Была еще Соня..

— Нет, не ошибка, — без слез всхлипнула несчастная женщина, — Сегодня подтвердилось все, — она опять тяжело вздохнула, — Лева пока не знает, ты смотри, не проболтайся! — я молча кивнул, пытаясь сообразить, что говорить прямо сейчас и, что делать вообще.

Из прошлой жизни я знал, что онкологию лучше всего лечат в Израиле, Штатах и в Германии. В той, которая не из лагеря. Беда в том, что здесь и сейчас на дворе эпоха железного занавеса. Выехать уже можно, но оформление этого выезда может тянуться непредсказуемо долго. А раку все равно, он скидок на сроки покидания соцлагеря делать не будет. Он сожрет профессора Лишневского без жалости и отсрочек.

— В Израиль Льва Борисыча надо везти, тогда у него шанс появится! — осторожно встряхнул я осунувшуюся женщину, — Берите его медицинские документы с заключением и самолетом в Москву! Падайте в ноги своим цековцам и просите выпустить вас как можно быстрее!

Левенштейн подняла на меня испуганные глаза. В них был проблеск надежды, но он терялся в волнах растерянности и неприятия. Не помещались мои слова в голове идейного доктора марксистко-ленинских наук.

— Сережа... но ведь это невозможно! — жалобно простонала она, — Мы с Левой не можем предать свою родину!

Пана Борисовна смотрела на меня с укором и надеждой. Она искренне не могла принять сказанное мной и в то же время очень хотела, чтобы я ее переубедил. Единственное, что сейчас я знал точно и в чем был абсолютно уверен, так это в том, жалеть старуху нельзя. Если я ее пожалею, то никаких шансов у Лишневского не будет.

— Слушайте меня внимательно, Пана Борисовна! Если вы поступите по-другому, то вы убьете своего брата. Вместе с раком убьете! — я изо всех сил держался, чтобы сохранять твердость во взгляде и в голосе.

Старуха пристально смотрела мне в глаза и по ее щекам текли слезы. Такой растерянной и смертельно несчастной я ее еще не видел. Мне кажется, что даже на похоронах Сони она держалась лучше.

— Хорошо! — Левенштейн отвела взгляд и я облегченно выдохнул, еще несколько секунд и я бы сам сломался, — Но где взять деньги? Ведь никто бесплатно Леву там лечить не будет! — она грустно посмотрела на меня.

— Деньги будут, это мы решим! — окончательно успокоился я, — Вы только договоритесь, чтобы вас без досмотра выпустили.