Глава 17

— Ты в своем ли уме, Сергей?! — сверкая глазами и раздувая ноздри наступала на меня профессор истории Левенштейн, — И Левушка, и я, мы оба порядочные интеллигентные люди! Мы с ним ученые с именем в этой стране! И еще мы коммунисты, в конце концов! — привела она последний и как ей, наверное, казалось, неоспоримый довод.

Поскольку я не пятился от нее, то через два шага она уперлась в меня. Но бить кулаками, которыми потрясала перед собой не стала. Задрав голову, она гневно испепеляла меня своим революционно-демоническим взглядом.

— Все правильно вы говорите, дорогая Пана Борисовна, все правильно! — покивал я головой навстречу возмущенной женщине, — Вы еще забыли упомянуть о ваших со Львом Борисовичем безупречных репутациях, которые в одночасье рухнут, если все пойдет не так и нас поймают! Я вам больше скажу, если попадемся, то Льва Борисовича с его диагнозом, может и не тронут, а вот нам с вами придется отправиться по ленинским местам. То есть, очень далеко на север. И очень надолго!

Говорить, что мне лично, как организатору, скорее всего, смажут лоб зеленкой я не стал. Это ее, точно бы, остановило.

У Левенштейн еще больше округлились глаза и она отпрянула от меня назад.

— Но при всех возможных издержках, это единственный шанс спасти вашего брата, Пана Борисовна! Один единственный! Вы ведь не хуже меня понимаете, что через полгода, а, может, через три месяца будет уже поздно. Ваших связей в Москве хватит на быстрый и беспрепятственный отъезд, но не более того!

От каждого моего слова бедная женщина горбилась все больше. Слез у нее уже не было и она просто судорожно всхлипывала.

— Никто не сможет вам пробить государственного финансирования на лечение Льва Борисовича за рубежом! Не принято в этой стране такое и вы это знаете гораздо лучше меня! — безжалостно добивал я ее сопротивление.

Говоря все это, я вспомнил причину озлобленного на совок главного предателя двадцатого века, генерала ГРУ Полякова. Поляков геройски воевал в артиллерии с первого дня войны, с 22 июня сорок первого года. Войну он закончил с множеством боевых орденов. А, значит, трусом этот Поляков однозначно не был. Далее, без родственного блата и не будучи чьим-то зятем, сватом или братом, он пробился в элиту элит, во внешнюю разведку ГРУ. Стало быть, и мозги у него были. Когда он находился в зарубежной резидентуре, его трехмесячный сын заболел смертельной болезнью и на спасительную операцию понадобились четыреста долларов. Геройский ветеран ВОВ бабки на службе не крысил и необходимых для спасения своего ребенка четырехсот долларов в заначке у него не было. И тогда он обратился к своему руководству за помощью. Советская родина ответила, что тратить драгоценную валюту по таким несущественным поводам она считает нецелесообразным. Детеныш, честного офицера, проливавшего свою кровь за Родину, за Сталина, в результате умер. А отец того несчастного ребятенка, то есть, подлый мерзавец Поляков, после этого что-то для себя понял и пошел искать контакты с ЦРУ. Думаю, что на его решение повлияла в том числе и его хорошая осведомленность о том, сколько миллионов и миллиардов тех самых долларов его советская родина тратила и тратит по всему миру. На сытное содержание братской коммунистической шпаны и прочих террористических «красных бригад». В отставку он ушел в восьмидесятом, но бежать не захотел и в восемьдесят шестом его арестовали. Что характерно, на суде Поляков заявил, что не раскаивается и считает свое решение противостоять коммунизму, единственно верным.

То, что Поляков предатель и то, что его расстреляли по закону, оспаривать трудно. Да и ни к чему оспаривать очевидное. Но я бы рядом с ним поставил к стенке и тех, кто отказал в помощи его смертельно больному сыну. И тех, кто слал миллиарды американских денег «братским» режимам. Режимам, зачастую людоедским, в самом прямом смысле этого слова. Это они предатели в гораздо большей степени. Я бы вообще законодательно запретил любую гуманитарную помощь за пределы нашей страны. Я бы ее, эту помощь за бугор, приравнял к измене родине. По крайней мере, пока хоть один ребенок или старик из своего коренного населения не будет бесплатно и в полной мере обеспечен всем необходимым.

— Сергей! Сережа! — тормошила меня Левенштейн, — Ты чего? — я недоуменно уставился на нее в ответ, — Ты чего зубами скрипишь? Что я не так сказала?! — бабка Пана неодобрительно, но с какой-то непонятной надеждой смотрела на меня снизу в верх. Это она ждала, что я смогу ее переубедить, понял я.

Мысленно смахнув с мозгов паутину никому ненужной лирики, я обнял несчастную женщину и тихонько прижал к себе. Надо было срочно ставить ей мозги на место. А заодно и себе. Я уже помог умереть Соньке, да и болезнь ее отца тоже, скорее всего, не что иное, как следствие смерти дочери. А, значит, тоже на моей совести. И, без сомнения, в самом скором времени эта славная тетка также уйдет вслед за ними. Как дальше жить с таким знанием? Уже сейчас хотелось выть, а что потом? Взять из оружейки ствол и заплатить по счетам?

— В общем так, Пана Борисовна! — я придал голосу как можно больше уверенности и решительности, — Или мы с вами пытаемся спасти Льва Борисовича, или блюдем советскую законность и приличия. Но смерть его уже будет на нашей с вами совести! — я взял ее за плечи и отстранил от себя. А отстранив, врезался в ее глаза своим взглядом, — Он умрет! Я не хочу, чтобы он умер!

Из тетки будто бы выпустили воздух и она тяжело повисла на моих руках.

— Я тоже не хочу… — тихо прошептала она, судорожно вздохнув. — Что нужно делать? Говори!

Свои мысли я излагал недолго, поставив перед профессором Левенштейн всего лишь одну задачу. Сделать так, чтобы обком КПСС срочно наградил ее за какие-нибудь заслуги перед партией бюстом их идейного родоначальника. Бюстом Ильича, то есть.

— И обязательно, чтобы это событие подтверждалось какой-нибудь официальной бумагой. Могут они в грамоте, подписанной секретарем обкома указать про награждение вас бюстом Ленина? — с надеждой поинтересовался я у Паны Борисовны.

— Смогут, — сухо подтвердила мои кощунственные мысли относительно задуманного мной святотатства.

Все полтора дня до выхода на службу, я вместе с Нагаевым провел в поисках специалиста фасонного литья. Все заводы и предприятия оборонного профиля отпадали сразу. Завезти на них сырье для отливки еще как-то было можно, а вот вывезти.. Но именно там и, особенно на авиационном заводе, были самые лучшие и квалифицированные фасонщики. Неожиданно помог Еникеев. Месяц тому назад он схоронил тещу, с которой вопреки всем семейно-бытовым законам и обычаям он семь лет прожил душа в душу. И вот, весь прошлый месяц Толик занимался изготовлением памятника на своем четвертом ГПЗ. Надгробие и сам памятник он уже сварил из ворованной нержавейки и теперь ждал, когда в литейном цеху ему отольют секции для оградки. Оградку он замыслил не простую, а со множеством витиеватых элементов. И вот уже несколько дней литейщик шестого разряда из литейки подшипникового завода, не торопясь и в тайне от начальства отрабатывал ему левый калым.

— Аверьяныч раньше на «Прогрессе» работал, чего-то там особо точное для космоса отливал, — пояснял Толик, крутя баранку, — Но на «Прогрессе» со спиртом уж очень легко было, вот он потихоньку и начал спиваться. Оттуда его попросили, он к нам на ГПЗ и пришел. Теперь только за бабки калымит, — с отчетливым сожалением вздохнул Еникеев, — Раньше за пузырь он мне два десятка блесен отливал, а теперь без червонца к нему и не подходи!

Меня же наоборот, расчетливая меркантильность мастера и отсутствие у него алкогольной зависимости только порадовали. Первое обстоятельство позволяло надеяться, что литейщик возьмется за предложенную мной работу. А второе, что не проболтается о ней по пьянке в самое ближайшее время.

— Работа не сложная, но где-ж я тебе столько бронзы найду? — с сожалением посмотрел на меня мастер, — Вот, если бы из чугуна! — вздохнул он, видимо, очень сожалея об левом заработке, который он теряет, — А давай я тебе его из алюминия вылью?

— Нет, Семен Аверьянович, мне из бронзы надо. Чтоб, как золотой блестел! — не стал я соглашаться на упрощенные варианты, — А за материал для отливки ты не беспокойся, я его тебе предоставлю. И за срочность доплачу! — поспешил я пресечь сомнения специалиста, — Сколько тебе времени понадобится на работу?

По идее, сейчас Аверьяныч должен начать перечислять объективные трудности и тем самым накручивать цену своей услуги. Но я ошибся.

— За мной дело не станет, — уверенно пообещал литейщик, — Следующая неделя у меня в третью, вот утром во вторник и заберешь свой заказ. Это, если модельщик к ночи понедельника поспеет! — с сомнением он посмотрел на меня.

— Не нужен модельщик, я тебе образец дам! — успокоил я мастера, — Из гипса. Пойдет такой?

— Пойдет, — кивнул Аверьяныч, — Когда доставишь? Сам я таскать не буду, сюда вези к концу второй смены свой образец. И металл тоже. А по-хорошему, мне на твою скульптуру посмотреть до того надо бы.

— А чего там смотреть?! — пренебрежительно улыбнулся я, — Ты, что, Семен Аверьяныч, бюст Ленина ни разу не видел? Ты же каждый день мимо него на работу ходишь! Обычный бюст, только не как перед вашим заводоуправлением, а поменьше. С футбольный мячик. Начальнику подарить хочу, пусть у него на столе стоит!

Аверьяныч посмотрел на меня, как на умалишенного, но промолчал.

— Двести пятьдесят рублей! — твердым голосом заявил мастер и с вызовом посмотрел на меня, наверное, сам поражаясь своей наглости.

— Побойся бога, Аверьяныч! Сто пятьдесят! — возмущенно начал я торг. — Лысая башка Ленина, это ведь тебе не блок цилиндров на «Жигули»! Сложности в работе ведь никакой! Там у него только нос и выпирает! — начал я объяснять абсурдность завышенной цены автору будущей скульптуры.

В результате растянувшегося на десять минут торга, мы сошлись на ста восьмидесяти рублях. По довольному лицу Аверьяныча было видно, что поспорь я с ним еще полчаса, он бы и на стольник согласился. Разницу до тысячи я ему отдам, когда он поймет, из чего будет отливать Ильича.

Утро понедельника было почти весенним. Выйдя на улицу, я понял, что зима кончилась. Но поскольку из толпы еще не начали вырастать голые женские ноги, значит, весна еще не началась.

Раздевшись в своем кабинете, я пошел на доклад к Зуевой. Можно было бы не ходить и сразу встретиться с ней на оперативке у Данилина, но я и без того своим недельным отсутствием крепко расстроил свою начальницу.

— Здравствуйте, Лидия Андреевна! — приветливо улыбнулся я матери-командирше, — Соскучился я по вам, Лидия Андреевна! И по работе тоже! Готов приступить! — быстро добавил я, заметив отсутствие добродушия во встречном взгляде Зуевой.

— Здравствуй! — отодвинула картонные корки какого-то дела начальница, — Выздоровел? — без особого участия в голосе поинтересовалась она.

— Так точно! Больничный вам отдать или Данилину? — я продолжал делать вид, что не замечаю недоброжелательности.

— Покажи? — повертев в руках и просмотрев даты, Зуева вернула мне синюю бумажку, — В бухгалтерию отнеси! — потом она собрала в стопку свои бумаги и засунула их в сейф, — Пошли к начальнику, время уже!

Время временем, но нам еще пришлось постоять вместе со всем следственным аппаратом отделения в коридоре перед предбанником Валентины Викторовны. Надо сказать, здоровались со мной вполне доброжелательно и смотрели с интересом. Похоже, что в отделении ничего интересного после той эпической пикировки с майором Ахмедхановым, закончившейся его не менее эпическим пикированием головой в стену, не произошло.

Из-за двери, голосом капитальной женщины была подана команда переместиться в кабинет шефа. Народ моментально посерьезнел и потянулся на лобное место.

Как обычно, кроме Данилина в кабинете находился его первый заместитель Ахмедханов. Или выслуга лет тому причиной, или наличие майорских звезд на погонах так влияет на крепость головы, для меня это по-прежнему было загадкой. Я бы после такого удара маковкой об стену, не меньше, чем на месяц в больничку загремел бы. Очень хотелось думать, что у майора в отличие от меня просто кость толще, а у меня, соответственно, мозгов больше. И оттого они уязвимей от внешнего воздействия.

Все шло по прежнему алгоритму. Данилин двигался по кругу, раздавая всем сестрам по серьгам и скоро он добрался до меня.

— Ты скажи, Корнеев, ты работать к нам из Советского перевелся или, чтобы на больничном приятно время проводить? — с задушевной язвительностью обратился ко мне начальник, — Ты у нас меньше месяца, а столько радости уже нам принес, что даже Валентина Викторовна при упоминании о тебе вздрагивает, — после последних слов следственный люд начал понимающе переглядываться. — Ты гордись, Корнеев, это у нее впервые так, а ведь я ее уже семь лет знаю.

Сидящий по правую руку главного районного следователя майор Ахмедханов непривычно молчал. Но глаза его были намного содержательнее самых выразительных слов и междометий. Талгат Расулович смотрел на меня и от его пламенного южного взгляда по моей спине пробегал озноб. Нет, не простил и не понял меня первый заместитель. Наверное, далеко не все тягостные и болезненные воспоминания лечит время.

— Что там у тебя по сто пятьдесят четвертой? — поинтересовался Алексей Константинович, заглядывая в свою амбарную книгу.

— Жду свидетельских допросов по своим отдельным поручениям, товарищ майор! — бодро ответил я, — Со дня на день придут, тогда и приму решение. Ответы на все запросы по Брусенцову я получил и к материалам дела их приобщил!

— Что скажете, Лидия Андреевна? — повернулся Данилин к Зуевой, — Вам не кажется, что слишком уж бережем мы нового следователя? Всего одно дело у него в производстве! Может нам Корнеева в совместную группу включить? Дело у него всего одно, а в прокуратуру кого-то отдавать все равно надо! — в ответ Зуева лишь неопределенно пожала плечами.

— Алексей Константинович, у меня Иноземцева с пятницы на больничный ушла, а Каретников все еще в отпуске. Может Талгат Расулович даст своего человека в прокуратуру? — вяло попыталась отбить меня от прокурорской поденщины Зуева.

— Лида, ты совесть-то имей! — впервые подал голос Ахмедханов, — Ты вспомни, сколько дел в твоей группе и сколько у меня! — он отрицательно покачал головой, — Нет! Даже и не думай!

— А, чтобы ваш подчиненный, Лидия Андреевна, не шатался в свободное время по злачным местам и не получал подзатыльники, мы ему это свободное время подсократим! — Данилин протянул Зуевой две подписанные бежевые корки с бумагами внутри, — Здесь кражи, обе сто сорок четвертые. Я даже думаю, что их придется объединять, уж больно там много общего. Вы их Корнееву и отдайте, хватит ему прохлаждаться!

Лидия Андреевна покорно приняла картонки и положила их поверх лежащей перед собой внушительной стопки дел.

— Лида, ты Каретникова из отпуска отзови, я его видел, он в городе, — сжалившись, дал Зуевой совет Ахмедханов.

— А что, неплохая идея, Михалыч следователь опытный, пусть впрягается, а с отгулами ему мы потом разберемся! — поддержал своего первого заместителя Данилин, — Телефон у него есть, я сам ему позвоню! — обнадежил он повеселевшую Лиду.

Еще минут пятнадцать помытарив личный состав, начальник отпустил всех по рабочим местам. Народ потянулся из кабинета. Вышел и я.

— Лейтенант! — услышал я сзади, когда уже прошел полкоридора, — А ну погоди! — меня быстрым шагом догонял Талгат Расулович.

— Зайди ко мне, поговорить надо! — поравнявшись со мной, он прошел к двери своего кабинета, — Да ты не бойся, Корнеев, мне тебе просто пару вопросов надо задать! — он отомкнул дверь и пропустил меня вперед.

Я пожал плечами и молча зашел. Майор, прикрыв дверь, проследовал за свой стол, а я без приглашения уселся на стул у стены. Какое-то время мы молчали.

— Ты чего там Клюйко про меня наговорил, а, Корнеев? — все еще пытаясь держать себя в руках, задал вопрос Ахмедханов и принялся что-то высматривать в моих глазах.

— Не помню уже, — пожал я плечами, — Она что-то спрашивала, а я отвечал. Но мы про вас почти и не говорили, она меня больше по делу пытала, — честно глядя в глаза майору, спокойно ответил я.

— Ты мне не ври, сопляк! — взорвался летающий джигит, — Я тебя, интригана мелкого, насквозь вижу! Говори, что ты там ей про меня наплел? Почему она говорить со мной не хочет и трубку бросает?! — стараясь не орать, громко шипел майор.

Лицо моего вспыльчивого собеседника стало красным, как спелый помидор. Надо было как-то успокоить коллегу, при его травме так напрягаться нельзя.

— Вы бы побереглись, Талгат Расулович! Вы ведь в прошлый раз знатно об стену приложились, неровен час, какой сосуд лопнет в голове и тогда уж точно Эльвира вас до себя не допустит! — участливо и почти искренно порекомендовал я старшему товарищу.

Вместо того, чтобы внять доброму совету, товарищ майор с перекошенным лицом вскочил со стула. Быть героем анекдота я не хотел и тоже приподнялся. Но только для того, чтобы вовремя сквозануть из негостеприимного кабинета. Однако майор уже сумел овладеть своими эмоциями и сел на место. Я тоже опустился на свой стул.

— О чем вы с ней говорили? — пересиливая себя, вновь начал терзать меня бестактными вопросами темпераментный майор. — Вываливай все! И не вздумай что-то утаить, уничтожу! — лицо джигита покраснело еще больше, а глаза сверкали дьявольским огнем. Может он не дагестанец, а негр? И зовут его не Талгат, а Отелло?

— Талгат Расулович! — успокаивающе поднял я по-киношному руки, но восклицать, что сдаюсь, не стал, — Если я все вам расскажу, вы же еще больше на меня озлобитесь, а оно мне надо?! — решил я выбивать клин недоверия, ядовитым клином искренней откровенности.

Майор Ахмедханов растерянно уставился на меня и обескураженно обмяк.

— Говори! Все говори! — глухо прорычал он, — Клянусь, пальцем тебя не трону! — сжатые кулаки он положил перед собой.

А я как раз и не боялся, что он меня тронет. Хоть пальцем, хоть этими вот кулаками. Что физически сумею забить этого коварного персонажа, попытавшегося с помощью своей любовницы наладить меня в тюрьму, я не сомневался. Успокаивать майора и убирать препятствия для его общения с Клюйко я тоже не собирался. Не для того я их разобщал, чтобы потом мирить. Если они опять снюхаются, то общими усилиями запросто законопатят меня на лесоповал. Особенно, в свете вновь открывшихся обстоятельств.

— По уголовному делу мы с ней в основном общались. Про вас она единственный раз спрашивала, вернее, про вашу травму, — начал я добросовестно выполнять его требование вываливать все, о чем мы с Эльвирой говорили. — А еще я ее учил, как при близких отношениях от беременности предохраняться, — честно поведал я темпераментному афроамериканцу дагестанского происхождения, — И, как от триппера еще при этом уберечься, — закончил я, уже переступая порог.

Надо сказать, что дверь за собой я закрыл очень вовремя, потому что с той стороны в нее врезалось что-то тяжелое. Талгат Расулович оказался человеком слова и пальцем трогать он меня не стал. Он запустил мне в затылок стоявшим на его столе бюстом Феликса Эдмундовича Дзержинского. Который, судя по грохоту, был отлит как раз из чугуняки. Н-да…

Наверное, это знак судьбы. Значит, с идеей относительно использования революционного идола в контрабандных целях я не ошибся.

Верной дорогой идём, товагищи!