Глава 4

Ничего на поляне не изменилось. Впрочем, я это еще вчера заметил, когда привез сюда инвентарь. Отгородив машиной обзор с дороги, я углубился в кусты. Мои припасы были на месте. Двух рук хватило на одну ходку.

Вызволять из багажника пленников оказалось еще труднее, чем их туда утрамбовывать. Разрезав соединяющие их вязки, я выдрал сначала старшего ублюдка, а за ним и Дамира. Сопротивляться они не пытались, потому что не имели такой возможности. После такой тесной укупорки шевелиться они смогут не раньше, чем минут через пятнадцать.

Этого времени мне как раз хватило для того, чтобы приготовиться к работе. Пытки даже самых конченых злодеев могут доставлять удовольствие только идейным маньякам, а для психически нормальных людей это нелегкая и грязная работа. Прислушавшись к своим внутренним ощущениям, я понял, что пока еще я нормальный. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Размотав глаза Хасанычу, я оставил его немым и глухим. Усадив мычащего бабая спиной к переднему колесу «копейки», я потащил связанного Дамира к многоразовой могиле. Вчера я в третий раз копал ее. После визита сюда в компании Ягутяна и его группы поддержки, земля еще не слежалась и мне хватило трех часов. Тренированные профессиональные могильщики, привезенные в прошлый раз сюда прокурорскими, управились гораздо быстрее.

Прислонив Дамира к дереву, я размотал ему глаза и уши. Понимая, что открывать душу и говорить правду он еще не готов, освобождать рот я ему раньше времени не стал. Наверное, он с таким моим решением был не согласен. Это стало заметно по его громкому мычанию и по тому, как дико он вращал глазами. Его старший товарищ по колбасному бизнесу, наоборот, вел себя спокойно и внимательно наблюдал за моими действиями. С самого начала было понятно, что из этих двоих, старика ломать будет намного сложнее. Слишком уж битый он и тертый. Еще в машине, когда его паковали и пуговицы на его рубахе разлетелись, я заметил его расписанную грудь и живот. Даже не видя пока еще его спины, я уже имел какое-то представление о том, с кем я затеял свару. Из формы 126 я уже знал часть криминальной родословной своего оппонента. И потому иллюзий относительно контрафактности живописи на его тулове я не допускал. За меньшие грехи, в местах, где провел полжизни этот бабай, неминуемо убивали. В лучшем случае, уродовали, а потом загоняли в «петушиный» продол. И кто знает, что из этого было лучше..

Одним запросом по сто двадцать шестой в ИЦ областного УВД я не ограничился. Больше месяца назад, точно такой же бланк с данными Хасаныча я отправил в Москву. В ГНИЦУИ МВД СССР. И оттуда я получил гораздо больше информации, чем из области. Как старику удалось отойти от стенки при наличии судимости за измену Родине во время войны, я даже не буду у него спрашивать. Мне бы свое успеть узнать. Узнавать я умел.

В первую чеченскую командировку мы поехали в составе сводного отряда. Кто знает, тот поймет, какая это жопа. Чаще всего сводный отряд состоит из разношерстной толпы залетчиков, набранных из самых разных подразделений МВД. Уничтожать вместе с временными сослуживцами привезенные запасы водки и спирта мне быстро наскучило и я нашел себе другое развлечение. Неподалеку, на берегу Сунжи было армейское стрельбище, где разведчики каждый день жгли патроны цинками. К ним я и прибился. Вспомнив далекие армейские годы, я с удовольствием палил из СВД и ПКМ. В армии это у меня получалось очень хорошо. Оказалось, что нажитое в Советской Армии мастерство никуда не делось. Отсекая по два-три патрона, я короткими очередями по одной успевал сбить десяток бутылок, пока армейцы расправлялись с половиной. И их СВД мне пришлась по руке. Инициатива с огневой подготовкой вскоре вылезла мне боком. Духи неподалеку расколотили колонну. Из КШМки в горы увели штабного подполковника, двух связисток и нескольких срочников. От группы разведчиков, кроме старшего, на базе оказалось всего четыре человека. Ждать, пока развиднеется хмарь и вертушка доставит спецов, старший не захотел. Он быстро договорился с командованием группировки. И мне пришлось идти с ними. Задача была пройти по следу в горы, найти банду и навести на них две роты армейских.

За два дня, пока шли, получилось прихватить двух бородатых. Армейская разведка в отличие от милиции руководствуется не УПК, а какими-то своими грушными наставлениями. Поэтому первого бородача они склонили к сотрудничеству очень быстро. На моих глазах отрезав ему всего четыре пальца и пригрозив отхватить яйца. Яиц мужик лишаться не захотел и рассказал все, о чем его спрашивали. Помер потом он быстро, но с яйцами. Со вторым было примерно также, только дольше. Информация пошла только после того, как моджахед лишился коленных суставов. Морщиться, глядя на мероприятие «вопрос-ответ» я перестал уже через минуту, как только услышал, что борцы за свободу и независимость делали с пленными солдатиками и связистками. Потом уже и самому приходилось проводить экспресс-допросы. И вот опять.. Все то же самое. С той только разницей, что вот эти твари убили мою Софу. Н-да..

— Говорить будешь? — задал я свой первый вопрос Гарифуллину, наперед уже зная как он на него мне ответит. А потому не стал торопиться и освобождать его речевой аппарат.

Как обычно бывает в таких пиковых случаях, пленный интенсивно закивал головой. Не думаю, что он захотел честно сознаться в своих грехах. Просто ему не понравился молоток в моей правой руке.

— Ты не торопись, Дамир и очень хорошо подумай! Меня в первую очередь не ваши вон с ним колбасные дела интересуют, — я показал инвентарем на бабая, — Мне надо все знать про убийство моей женщины. Ты меня понял, Дамир? — при последних словах я очень внимательно всматривался в глаза сидевшего передо мной.

Теперь девяносто девять процентов стали полной сотней. Соню убили они. Я это увидел. Очень трудно в такой ситуации уследить за своей мимикой и особенно, за собственными глазами. Даже, если ты этому специально учился. Учился ты и сдавал зачеты по ОРД в академической тишине. А такая вот ситуация очень сильно дезорганизует психику и контролировать себя намного сложнее. Да и не учился оперативно-розыскной деятельности Гарифуллин. И до сидящего сзади меня деда ему тоже далеко. Дед по-настоящему крепкий. Хотя и Дамир давно уже не сявка.

— Ты ее сбил? — задал я второй вопрос своему, теперь уже несомненно, кровнику.

И опять все, как обычно. Гарифуллин быстро-быстро закрутил головой, отрицая то, что я и без всякого ответа уже распознал в его глазах. Я кивнул головой собственным мыслям и отложив молоток в сторону, начал стаскивать со злодея ботинки. В нос шибануло сушилкой армейской казармы. В которой после долгого марш-броска сохнут портянки всей роты. Этот, наверняка, далеко не самый бедный персонаж из колбасной индустрии, носил нестиранные несколько дней синтетические носки. Стаскивать их с него я не стал. Не столько из-за брезгливости, сколько от нежелания забрызгаться гемоглобином их хозяина.

Первые несколько ударов молотком по ступне и по пальцам ног Дамир выдержал, не покидая сознания. Потом пришлось идти за водой. Припасенную двадцатилитровую канистру надо было растянуть на двоих. Совковый лозунг «Советская экономика должна быть экономной!» сейчас был уместен, как никогда.

Полив на голову истязаемого, я дождался, когда тот откроет глаза и присел перед ним на корточки. Взгляд у пациента был мутный от боли, но вполне осознающий текущую реальность.

— Ну что, Дамир, готов рассказать, как ты мою женщину убивал? — спокойно и не повышая голоса повторил я свой самый главный вопрос. Пока он не сломается и не ответит на него, задавать другие бессмысленно.

Из слезящихся от боли и напряжения глаз сидящего напротив меня мужика, исходил ужас. И трусливая ненависть. Он опять что-то замычал и заерзал по земле жопой. Если бы я предусмотрительно не пропустил ему через подмышки веревку и не притянул его к дереву, он бы сейчас крутился и катался по земле.

Встав в полный рост и оглядевшись по сторонам, я опять присел и трижды изо всей силы ударил молотком по щиколотке. Дамир снова спекся и его вновь пришлось отливать. А сзади мне что-то в спину мычал Нигматуллин. Оглянувшись и убедившись, что он никуда не пытается укатиться, я вернулся к прежнему занятию.

Теперь насыщенность эмоций во взгляде новоявленного инвалида стала гораздо беднее. Ужас и боль остались, а вот ненависть куда-то испарилась. Еще один-два захода и мой ненавистник сначала поплывет, а когда разродится главным, то и по всем второстепенным грехам расколется до самой жопы.

— Будем продолжать или ты расскажешь, за что убил мою женщину? — тихо, но внятно поинтересовался я.

Именно сейчас пришло время забросить зерно надежды на спасение в мутное сознание уже наполовину безумного от боли и ужаса калеки. Если поведется и начнет оправдывать свои действия обстоятельствами непреодолимой силы, то дальше почти сразу все будет проще.

Не знаю, какие мысли сейчас крутились в голове этого мокрушника с вонючими носками, но продолжать процедуру он не хотел. Впервые за сегодня он согласно закивал мне головой. И я опять отложил молоток в сторону.

— Говори! — я сидел напротив хрипло дышащего Дамира, поигрывая молотком, — Только знай, если начнешь крутить, я тебе прямо сейчас обе коленки разобью, — я освободил ему рот.

— Скажу! Все скажу! — скулил утырок, не отводя глаз от слесарно-плотницкого инструмента, — Это все он! Он мне велел твою бабу сбить! Он шайтан! Если бы я не сделал этого, он все равно ее убил бы. И меня тоже убил бы! — слова и фразы суетливыми толчками вылетали из его рта.

Полдела было сделано. Большая половина. Теперь мне нужно, чтобы скулящее и подвывающее существо рассказало мне как можно больше про шайтана. Все, что про него знает. Обо всех его грехах и гнилых углах.

— Ты меня убьешь? — еще совсем недавно сверкавший искрами ненависти взгляд Дамира, светился робкой надеждой. — Не убивай, я тебе все свои деньги отдам! У меня очень много денег! И у тебя новая женщина будет! Много женщин! Лучше той!

Внутри начало подниматься что-то тяжелое и черное. На всякий случай, я положил молоток на землю. По-своему истолковав это движение, расплывшийся квашней гаденыш, глотая слова, начал объяснять, где у него ухоронены богатства. Одобрительно кивая головой, я просто отдыхал. Любой, всерьез работавший опер хорошо знает, что, когда интенсивно колешь жулика, то трещины, почему-то идут по тебе самому.

— Ладно, Дамир, я подумаю! А деньги, это хорошо. Ты мне пока вот про этого бабая расскажи! — не оборачиваясь, ткнул большим пальцем я назад. — Я хочу про него все знать. Связи, деньги, женщины, дети. Расскажи мне, чем его прижать можно и тогда бить тебя я больше не буду, слово даю!

Больше часа Гарифуллин изливался керосином на своего старшего соратника по идейной борьбе за колбасу и денежные знаки. Мне лишь оставалось задавать наводящие и уточняющие вопросы. Вроде бы связаны они крепче некуда, а оказалось, что ненавидят друг друга, почти также, как я их. Про Хасаныча он вывалил все. Начиная про наличие у него наполовину парализованной жены, в которой он души не чает и заканчивая приисковым золотым шлихом, который тот давно скупает у магаданских ингушей. Внимательно выслушав колбасного курьера, я двинулся к Хасанычу.

Он долго тряс головой и отплевывался после того, как я освободил его уши и рот от вонючей липкой ленты. Я терпеливо ждал, привалившись к средней стойке кузова.

— Калечить будешь? Как его? — дед указал взглядом на стонущего шагах в шести подельника.

— Буду. И не как его, а сильнее. Ведь это ты ему приказал мою женщину убить, — я присел и начал стаскивать с Хасаныча туфли.

— Ты подожди, не надо торопиться! Я же никуда не убегу, — он криво улыбнулся, — Давай поговорим! — затараторил простой советский почти миллионер.

— Давай. Деньги предлагать будешь? Так мне уже вон, Дамир пообещался все свои сбережения подарить, — кивнул я в сторону теперь уже безногого калеки. — Говорит, что мне их на всю жизнь хватит.

— Да разве у него деньги?! — негромко загорячился дед. Он явно не хотел, чтобы его прихвостень слышал наш разговор, — Вот я, да, я тебе дам много денег! Тебе хватит и даже детям твоим останется!

Мои зубы заскрипели, скрашивая эмаль, лучше бы он молчал про детей.

— Старик, вчера мою любимую женщину похоронили. Которую вы вот с этим уродом убили, а сейчас ты мне за ее смерть деньги предлагаешь? — размахнувшись, я впечатал молоток в подъем его правой стопы.

От дикого вопля Хасаныча где-то далеко за деревьями залаяли собаки, а я всерьез забеспокоился, что кто-то неравнодушный может помешать моим замыслам и прервать беседу.

— Заткнись, сука! Еще раз пискнешь, я тебе по зубам этим молотком ударю! Ты понял? — сунул я свой пыточный инструмент в морду старой сволочи.

— Понял, я все понял! — слезливо затараторил тот, кто дал команду на смерть моей Сони.

А я с досадой думал, насколько несправедлива жизнь, если одного слова вот этого старого слизняка оказалось достаточно для убийства молодой и полной сил женщины.

— Рассказывай! — с усилием прервал я свои размышления.

— Что?!! Что тебе рассказывать?

Изменник Родины и маститый воровской авторитет, оказался на удивление хлипким. Значит, правильно я рассчитал, посадив его на первый ряд партера, взявшись колоть Дамира. Глядя со стороны на жуткую пытку подельника, бабай достаточно впечатлился, чтобы благоразумно отказаться от геройства. Опытный урка рассудил правильно, ибо какой смысл терпеть жуткие муки, если результат все равно предопределен.

— Все рассказывай. Кто в деле? Все ваши воровские схемы. И, главное, как твоих старших за яйца подтянуть можно? Мне, Хасаныч, доказательства против всей вашей кодлы нужны, — озвучил я свои нескромные пожелания постанывающему деду.

— Если все расскажу, отпустишь? — замерев, перестал скулить бабай.

— Нет, не отпущу, ты же сам понимаешь! Не отпущу, но калечить не буду. Это во-первых, — начал я торговлю с тварью, которую мне сейчас хотелось убить одним ударом.

— А что во-вторых? — хищно оскалился старик и я понял, что не настолько он и напуган.

— Во-вторых, я бабу твою не трону. Как жила, так и останется жить. Мало тебе? — я прищурившись смотрел в колючие глаза Хасаныча, не отводя взгляда. — И знай, сука, если потом вылезет, что ты чего-то не договорил или напутал, я приду и убью ее! Как ты мою убил. Слово даю!

— Она инвалид! — посерев лицом, прошептал за секунду съежившийся упырь.

— И что? Моя беременная была, а вы по ней тонной железа ударили! Ты лучше заткнись, сука, иначе прямо сейчас порешу вас здесь и поеду из твоей бабы фарш делать! — сейчас я и сам верил, что все так и сделаю. И ведь сделаю!

Наверное, и Хасаныч в это поверил. Потому что больше уже напуганным дураком не притворялся и ничего не скрывал. Я достал из машины припасенные бумагу и две самописки. Подтащив Дамира поближе, я запустил тотальное изложение всех ранее озвученных откровений. Время от времени я корректировал чистосердечные признания хищников и расставлял нужные акценты в текстах. Часа через два буквы кончились и, удостоверившись, что фактура соответствует моим представлениям о полноценных доказательствах, я заставил пациентов расписаться и поставить разные даты. Потом они написали на отдельных листочках, что устали воровать и боятся коварных Муху и Сурина. А поэтому подаются в бега.

Рисуйте, где у вас захоронки попрятаны! — протянул я теневым бизнесменам еще по паре листков. — Оставлю я твоей бабе денег, не волнуйся! — пообещал я Хасанычу. — Но ты помни, паскуда, что я тебе сказал, если где соврал или не досказал, я к ней приду!

Связав упырям за спинами руки, я опять замотал им рты. Они только мычали и даже не пытались оказать какого-то сопротивления. Пора было уже заканчивать, а я пообещал Дамиру его не убивать. Мне хотелось сдержать свое обещание. Хасанычу я ничего не обещал, но это не означает, что он будет молчать.

Снова спеленав подельников валетом, я закатал их в потертое покрывало, которое снял с заднего сиденья «копейки». Истратив последний моток веревки, я покрепче обвязал живой тюк. Потом покатил его, как бревно к яме.

Могилу я закапывал на автомате, не испытывая никаких чувств, кроме удовлетворения от качественно сделанной работы. Земля в яме перестала шевелиться только после того, как я накидал туда больше метра. Теперь лишь я один знал, где лежат эти два гада. Не то, чтобы я не верил в здравое молчание Вовы и Локтионова, но в таких делах так надежнее. Заровняв место, я разбросал подальше лишний грунт и вылил на состоявшуюся наконец-то могилу всю солярку из привезенной вчера канистры. Теперь ни собаки, ни какие другие звери рыться здесь года три не будут. Да и люди тоже. Особенно правоохранители. Искать в этой яме труп они будут в самую последнюю очередь. Предварительно перерыв всю планету. Поскольку с прошлого раза все правоведы города еще не отсмеялись.

Прямо от «Рубежки» я поехал к Лишневскому. Дверь мне опять открыла тетка. Похоже, что Пана Борисовна какое-то время будет жить здесь. Оно и правильно, поодиночке они просто сойдут с ума.

Сегодня я разуваться не стал, слишком уж было натоптано. Наверное, отсюда выносили Соню. Меня повели на кухню. Там я и увидел профессора.

— Узнал? — произнес он вместо приветствия.

— Да. Узнал, — протянул я ему признания Хасаныча и Дамира. — Два дня подождите, мне еще с Суриным встретиться надо. Иначе все зря. Не отдадут партийцы завотделом обкома КПСС под суд. На тормозах спустят.

— Не спустят! — раздался сзади звонкий голос прежней Левенштейн, — Я, Сережа, эти бумаги в Москву, Арвиду отвезу! Не думаю, что он меня забыл!

Кто такой Арвид, я не помнил, а, может, и не знал. Я вполне допускал, что он не даст тихо спустить в песок партийный скандал. Однако и рисковать я решительно не хотел.

— Два дня! Потом делайте, что хотите. А этих больше нет, — кивнул я на бумаги. — Это они Соньку…